Об отступлении было поздно думать, и ошибка не поправима! Надо было, пока олени, беспокойно, высоко поднявши головы, слушали и оглядывались — стрелять. Я, думая, что пуля не долетела вследствие неверности прицела, велел нагнуться стоявшему впереди Ивану, и, положив карабин на его спину, со всевозможной точностью прицелился и выстрелил.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩУЮ ЧАСТЬ РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Результат получился тот же: пуля не долетела и ударилась в то же место в землю. А олени стоят только, помахивают головами во все стороны и ищут глазами невидимого неприятеля и никак не могут заметить нас, стоящих группой… Удивлению моему конца нет. Стою и любуюсь беспокойством красавцев.
Наконец, они заволновались и пустились было наутек, но тут как-то смешно шарахнулись в сторону, пошли в другом направлении и… опять встали как замороженные. Здесь я опомнился и еще раз выстрелил. Мои охотники в конец разгорячились при виде моей неудачи, а Осип до того увлекся, что бессознательно грянул из своей гладкоствольной одностволки.
Куда ударила пуля — не было интереса смотреть. Олени положительно уже углядели нас и пустились во всю мочь — наутек.
Вот так оказия!
Я начал уже было размышлять о непостоянстве земного счастья и о том, как оно может ускользнуть из рук человека; но судьбе захотелось вмешаться в наши дела… И вот, как бы в подтверждение моего размышления о непостоянстве коварной Фортуны, к нам на встречу с противолежащей гривы, сломя голову, метаясь во все стороны, вытянув шеи и подняв вертикально свои коротенькие хвостики наподобие султанов, — несется громадное стадо оленей!..
Передовой олень бежит прямо на нас, а за ним следует все стадо или, как здесь говорят, табун. Но не добежав на выстрел, передовой бросился в сторону и пошел рысцой под прямым углом к прежнему направлению и скоро табун заметался: задние теснили передних и выбегали вперед, с ними повторялась та же история — их теснили задние, и ни один из них не решался взять на себя роль провожатого…
Табун «замялся» и очень медленно подвигался вперед по прежнему направлению. Расстояние от нас до табуна было весьма почтенное и стрелять для того, чтобы убить не представлялось возможным. Но, к моему удивлению, Иван решил, что надо стрелять:
— Нечего на них глядеть-то! Давайте-ка — стреляйте! — шепчет он, впившись глазами в оленей, продолжающих прежние эволюции. — Стреляйте, стреляйте! — разрешает он мои сомнения насчет расстояния. — А то давайте винтовку, я стрелю!..
Дал ему винтовку, и он бережно прицелился — выстрелил, но пуля не долетела.
— Нет, больно далеко… — оправдался он. — А все же надо палить — только не Вам, а мы стрелять будем. Вали, Осяга, — постреливай. Да давайте, расходитесь в разные стороны. Вы, Ваше благородие, вон туды ступайте. Айда-ка, Осяга!
Мы расстались, и я начал самостоятельно скрадывать целый табун. И я и олени наконец очутились на совершенно чистом месте. Я подвинулся к ним шагов по крайней мере на 200, и расстояние между нами было шагов в 400. Идти дальше я не рисковал. Выбрал себе кочку — уселся на ней и начал ждать удобного момента для выстрела. Я надеялся, что какой-нибудь из оленей подвинется ко мне поближе.
Но не вытерпела охотничья жилка: соблазнившись тем, что, во-первых, «пуля дура», а, во-вторых, что передо мной целый табун, плотно стоящих или, вернее, прыгающих, оленей, и я могу как-нибудь попасть не в одного, так в другого — я выстрелил еще раз, и к моему удивлению, очевидно не попал.
Что за оказия — в табун и то не попал?! Это просто безобразие! После меня еще где-то выстрелили. «Отчего же бы это я не попал? — думаю себе. — Уж не погнулась ли моя любимица «турка»?».
Но дело это после я «расчухал». Дело в том, что глаза при прицеле настолько разбегались и все зрение, так сказать, расплывалось, что из всей колеблющейся массы невозможно было приискать точку прицела, и пришлось выстрелить буквально по табуну.
На прорыв!
Ко всему этому меня всего била лихорадка и голова сильно трещала, от беготни ли, или от слишком сильного, продолжительного волнения — не знаю, знаю только, что выстрел мой, как и предыдущие, никому не повредил и я, вконец разбитый неудачей, дал себе слово ждать не набегут ли олени сами и тогда стрелять только наверняка.
Больше ничего и не оставалось. Я переменил свою кочку. Стал на одно колено и выжидаю… Вдруг в противоположной от меня стороне выстрел, но не оттуда, куда ушли Иван с Осипом, и куда они не могли попасть. После оказалось, что это выстрелил наш спутник Тимофей и также бесплодно, с целью нагнать оленей на нас.
И действительно, от всего табуна отделилось четыре оленя, возлелеявших поползновение прорваться между мной и двумя моими товарищами, стоявшими неподалеку друг от друга. Только идущие рысцой олени поравнялись с ними — раздался выстрел, другой и третий. Это бесплодно «салютовали» Иван с Осипом.
Олени сильно наддали и понеслись вскачь, покосившись немного на меня. Я приготовился… Но передовой начал мало-помалу «гнуться» от меня. Расстояние мне показалось близким, ждать было нечего — надо было успеть выстрелить по двум или даже трем оленям. Выделив переднего — я выстрелил.
Он как-то особенно рванулся вперед, как бы ошпаренный кипятком, и пошел ровной рысью. «Ну, думаю, этот готов, голубчик! Попробую еще что выйдет». Зарядил и выстрелил в заднего. Он был ко мне ближе всех и после выстрела сбавил ходу. Очевидно и этот получил свою долю.
Уверенный в успехе этих двух выстрелов, я не позаботился даже проследить за ранеными и обратил все свое внимание на табун, в надежде что все олени пойдут за прорвавшимися и тогда… Но мои расчеты оказались неверными, и воздушные замки разлетелись.
Все стадо бросилось в противолежащий лес и скрылось. Дело в том, что разгорячившийся Иван не вытерпел и слишком понадеялся на свое искусство. Он вышел из своей засады и начал скрадывать оленей, все внимание которых после почти непрерывных выстрелов было обращено в нашу сторону. Его тотчас же заметили и, уже не задумываясь, бросились в гриву, что бывает с оленями только тогда, когда им уже некуда деться.
Р. Кодосовский, Нижегородская губерния, Макарьевский уезд, деревня Новая, 1884 г.
