«Гицель пришел!» — послышался доклад моего человека, заставивший меня нервно вздрогнуть и выйти из задумчивости. Был прелестный вечер, один из тех вечеров, которые я имел обыкновение проводить, сидя на балконе своего дома, обращенном, этой стороной, в сад, и любуясь, при вечерней заре, открывающимися фантастическими видами на реку Псел.
Незапланированная встреча
— Что ему нужно? — с досадой на несвоевременный визит, обратился я к человеку.
— Говорит, что пришел к барину по крайне нужному делу, по которому, будто бы, Вы приказали ему прийти, а то бы я его не пустил, — отвечал человек.
Предчувствуя, какую песню будет петь мой посетитель, сначала было подумал велеть ему отказать, но потом, махнув рукой, приказал вести гостя к себе на балкон.
— Мое почтение! — раздался голос, ввалившегося с шумом гостя, и не успел я мигнуть, как уже гость подлетел и поцеловал у меня руку. Привычка, крайне тяготившая меня, за которую посетитель мой получал от меня выговор, каждый раз обещал исправиться, но при новом свидании со мной забывал обещанное.
Субъект, явившийся ко мне, под видом какого-то очень важного дела, и сопутствовавший, почти постоянно мне на охотах, представлял собой коренастую фигуру, среднего роста, с лицом, почерневшим от загара, выдающимися необыкновенно лицевыми мускулами… бойкими и плутовскими глазами, крайне низким лбом и, вместо волос какою-то черной жесткой с проседью гривой, был местный дворянин К-й, из обедневшего, захудалого рода, владел тремя или пятью десятинами земли, с небольшой усадьбой и домиком в соседней деревне.
Охотник это был страстный. Такой силы страсти к охоте, какая сосредоточилась в К-м, я вторично не встречал никогда. Ни о чем он более не думал, как только об охоте, составлявшей цель его многотрудного существования. О хлебе насущном и прочих житейских потребностях, описываемый субъект не очень-то заботился: было чем напитать сегодня свою утробу — хорошо, а нет — и не нужно.
В этом случае имел он немалое сходство с волком: мог рыскать не один день на охоте ничего не евши. Был бы порох (дробь он сам делал), и он был счастлив. Лучшим средством заслужить расположение К-го, был подарок какого-нибудь фунта пороху.
Живодер
Насколько развита была у нашего героя страсть к охоте, настолько, если еще не более, вкоренилась у него ненависть к дворным собакам, истребляемым им немилосердно. Запустить заряд несчастному, подвернувшемуся подворотнику, не стесняясь ни местом, ни присутствием хозяина, составляло для К-го высокое наслаждение, для которого жертвовалась всегдашняя его экономия по части пороха.
В глухую зиму, когда уже никакая охота, за множеством снега, немыслима, К-й устраивал своего рода оригинальную «охоту»: договаривал соседних «конолупов» и приводить негодных лошадей, куда-нибудь неподалеку в овраг, для снятия шкур, а сам устраивал засаду, стреляя, во множестве, являвшихся туда, на пир, дворных собак, не подозревавших присутствия такого отчаянного врага, снимал с убитых собак шкуры для собственного употребления: на сапоги, шубу и прочее.
Все эти «собачьи экскурсии» проделывались К-м вовсе не с целью извлечения каких-нибудь выгод, а просто служили удовлетворением слабости, противостоять которой он решительно не мог.
Местность, где жил К-й, славилась большим промыслом — сапогами, для чего окрестными крестьянами скупались на ярмарках, большими партиями, негодные к работе лошади, от двух до трех рублей за штуку, приводились домой, затем нарезывались сотнями, в близлежащих лесных оврагах, для снятия шкур, а мясо поедалось хищными зверями и собаками, вследствие чего, тех и других имелось всегда в изобилии.
За все означенные «собачьи подвиги», К-й и был прозван «Гицелем» (человек, занимающийся отловом бездомных животных, живодер. — Прим. редакции), и только под этим названием и был известен. Приезжайте в деревню, место жительство нашего охотника, спрашивайте К-го, и можете быть уверены, что его не найдете, а спросите «Гицеля» и последний ребенок немедленно укажет вам его домик.
Будучи страстным охотником, наш Гицель (так и будем его называть), конечно, мечтал и об охотничьих собаках, к которым всегда, нужно отдать ему справедливость, относился с отеческой нежностью и любовью, в странную противоположность его ненависти к дворным собакам. Но увы… мечты Гицеля не осуществлялись: достать хороших собак ему не удавалось.
Необычные взгляды на уход за питомцами
Несмотря ни на какие просьбы и ухищрения, я ему щенков от своих гончих и легавых не давал, а в окружности порядочных собак не обреталось. Не давал я Гицелю возможности развести собак, во-первых, потому, что он, относясь к охотничьим собакам, как сказано выше, с отеческой нежностью, на содержание их и выкормку имел своеобразный взгляд, находя лишним совсем кормить собак в отсутствие охоты, оригинально рассуждая, что кормить собаку во время лежки, значит, накликать на нее болезнь — бешенство.
Зато какая «лафа» была Гицелевым разным собачонкам во время охоты! В это время Гицель наш не останавливался ни перед чем, чтобы устроить, за чужой, конечно, счет, пир своим сотоварищам, и жертвами неминуемо являлись домашние гуси, утки, соседние куры, а при случае, и зазевавшиеся, где-нибудь в укромном уголке, овца и даже теленок.
Во-вторых, не давались мною Гицелю щенки, из боязни иметь в его лице страшного конкурента по охоте. Опасения мои были вполне основательны, в виду «подвигов» Гицеля, истреблявшего поголовно разного рода дичь, а также зайцев и лисиц, при его таких скудных, охотничьих средствах, с собаками, происходившими черт знает от какой породы. Что же было бы с хорошими собаками? Ответ очень прост.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Вл. Г., город Мирополье, 1884 г.
