Имение, где владычествовал Кун, в числе прочих благ, обладало многочисленными лесами, превосходно сохраненными, изобиловавшими зверем, благодаря самому строжайшему воспрещению в них охоты для всех окрестных охотников, исключая, — в силу каких-то, неизвестных мне немецких соображений, — меня, каковым правом я всегда и пользовался в самых широких размерах, приглашая, конечно, на свои охоты Куна и его друга Гицеля, но без участия их собак.
На охотах этих Гицель, как смышленый охотник и прекрасный стрелок, был всегда победителем. Но Кун, оригинальный Кун, ничего в охоте не смысливший и, конечно, не сознававший этого, был всегда, по своей фигуре и охотничьим приемам, предметом неистощимых шуток, но никогда, впрочем, не обижался на них, а с высоты своего немецкого величия как бы снисходил к нашим «юношеским» заблуждениям.
Занятный случай
Насколько Кун был оригинален на охоте, можете судить из следующего эпизода. Брали мы однажды в конце сентября болото с проверенным накануне волчьим выводком. Все обещало успех. Погода была прекрасная. Лазы зверя известны.
Гончих запустили. Мы с Гицелем и другими, более надежными стрелками, заняли главные лазы, а Куна поставили, хотя и в хорошем месте, но не столь надежном, как наши. Через несколько минут стая заварила на славу.
Послышался сигнал по волку. Охотники млеют в ожидании. Заварившая, было согласно, стая пошла в разбивку, кружа зверя в болоте. Прошло четверть часа, еще и еще, но ни на одного из нас зверь не вышел, и мы его не видали, только в стороне Куна «стукнул» одиночный выстрел.
Гон начал удаляться, замирая вдали. В результате вышло черт знает что, необъяснимое для нас. Волки ушли туда, куда, ни в каком случае, не должны были, по нашим расчетам, идти. Начали сходиться охотники, горячо рассуждая о причинах неудачи. Подошел и Кун.
На вопрос: «Кто стрелял?» все отвечали отрицательно, только на широком и потном лице немца играла какая-то лукавая улыбка, а рыбьи глаза светились фосфорическим блеском. Мы все бросились к Куну с расспросами, но немец наш, с каким-то глупо-горделивым видом, усевшись на кочку, повел следующую речь:
— Я вам будет рассказать мой слючай; когда я сидель окил камиш, под кустой, гончий началь гоняйть, и я себя приготовили и ожидали… Собаки гоняли ближе и еще ближе. Слышно камиш стучит, немного пождиль и из камиш виставиль себе волчий морд, котори смотрель на меня, и… вы видаль бы эта морд удивленье, когда он увидали и узналь, что против него сидит Кун.
Не успел немец еще докончить своего повествования, как мы разразились неудержимым хохотом, поздравляя его с новым, до сих пор еще неслыханным качеством — заниматься на охоте рассматриванием выражений волчьих физиономий, а также и со встречей на охоте со старым, вероятно, знакомым — волком, удивившимся, должно быть, увидав Куна в болоте, когда ему приличнее было бы находиться на его управительском месте.
Вполне уверенные в бесплодности выстрела, сделанного Куном, мы еще более дали простора своим подтруниваниям над немцем. Между тем Кун, не обращая внимания на наши насмешки и хохот, подкреплял свои силы неизменной колбасой и рюмкой шнапсу, и наконец, когда мы умолкли, заявил нам, что он еще не кончил своего рассказа, а мы своим криком не дали ему договорить.
— Где же волк? Что же Ваш выстрел? — посыпались на немца вопросы.
— Лежить там, где стояль, — хладнокровно отвечал Кун.
— То есть как это? Лежит? Или теперь уже лежа вспоминает вас?
— Да, будет навеки помнить. Лежить убити наповал! Хе-хе-хе!…— разрешил наше недоумение невозмутимый немец, пережевывая колбасу и готовясь повторять шнапс свой, —Идить смотреть, как не верит мине, — добавил он.
Мы сначала не поверили, но, увидав на немецкой физиономии нечто подтверждающее правдивость рассказа, мы подхватили Куна под руки, потащили его, несмотря на сопротивление, к месту, где он стоял во время гона, раздвинули камыш и… были поражены размерами лежавшего там распростертым громадного матерого волка самца, убитого, как видно, наповал…
Пораженные неожиданностью, сначала мы не нашлись даже, что и сказать Куну, но оправившись от впечатления, мы заявили ему, что в нем течет рыбья кровь… Ну как же не рыба?! В первый раз в жизни убить матерого волка, да еще убить наповал — и прехладнокровно есть колбасу?! Это выше сил человека, и доступно только рыбе…
Фокус со щенками
В виду прекрасной охоты, в обширных владениях графини N, мне очень часто приходилось заезжать к Куну и проводить несколько часов отдыха в его небольшом, чистеньком, светленьком помещении, прибранном всегда с немецкой аккуратностью, и пользоваться радушием и гостеприимством фрау Кун.
Однажды с января и по август мне не пришлось посетить своих гостеприимных немцев, и приехавши к ним, после столь долгого промежутка времени по какому-то делу, я не застал дома самого хозяина, но хозяйка приняла меня со свойственным ей радушием.
Беседуя с ней, я вдруг увидал бегавших около крыльца четырех, по возрасту полугодовалых, на славу выкормленных гончих щенков. Ничего, казалось, не было удивительного, что у Куна появились гончие щенки, но тип, масть и стати выхоленных щенков заставили меня призадуматься, поражая сходством с моими лучшими, породистыми гончими. Неотступно засел в голове вопрос: «Откуда мог Кун добыть таких прелестных собачек?».
Я немедленно, с разными подходами, приступил к зондированию фрау, но хитрость моя оказалась совершенно излишней, так как словоохотливая хозяйка, удовлетворяя мое любопытство, тотчас объяснила таинственное появление щенков, рассказав, что в феврале или марте несколько раз приходил к ним Гицель, вел какие-то таинственные разговоры с ее мужем, запершись в кабинете, чего до тех пор не бывало.
Результатом этих совещаний было вскоре появление двух пар еще слепых щенят, а затем исчезновение с их двора кормленной свиньи, отданной, как уже после добилась фрау Кун, ее мужем и Гицелем какому-то человеку за щенят.
— И что еще удивительно, — добавила фрау Анхен, — чрез несколько дней после появления новых щенят старые гончие были Гицелем застрелены с разрешения господина Куна.
Мелькнувшие в голове моей подозрения обратились в уверенность, что все это штуки злодея Гицеля, соблазнившего одного из моих людей и взявшего щенков от лучших моих производителей, в то время, когда лишние щенки, по обыкновению, уничтожались.
Негодованию моему не было конца. Долго я добивался, приехав домой, истины. Наконец один из моих людей покаялся, поведав, что, соблазненный Гицелем, он, вместо того чтоб уничтожить лишних щенят от наших двух одновременных пометов, в феврале-месяце, вынес и вручил поджидавшему ночью Гицелю две пары слепых щенят, в полной уверенности, что они без матки пропадут, за что и получил кормленную свинью, проданную им за 15 рублей.
Делать было нечего. Повинную голову и меч не сечет… Отпустив виновного, я объяснил ему, что Гицель оказался много умнее его, и выкормил без матки таких по виду прекрасных гончих подростков, каких и у нас нет.
«Профессорские» способности
Вскоре заехал ко мне Гицель и с первых же слов понес было «околесную» о приобретении Куном, чуть ли не из Средней Азии, необыкновенных гончих щенят, но, поставленный и немедленно на очную ставку с виновником происшествия, должен был замолчать и сознаться в истине.
Одно меня поражало: как мог Гицель выкормить щенков, взяв их трехдневными, да еще зимой? Это именно мог сделать только он, благодаря своей необыкновенной охотничьей страсти и своему страстному желанию добиться обладания хорошими гончими, во чтобы ни стало. Перед такой твердостью характера и таким искусством, я преклонился с уважением, заявив Гицелю, что его подвигом смывается его преступление.
Воспитанием так хитро приобретенных гончих занялся, конечно, Гицель и, нужно отдать ему справедливость, показал себя и свои «профессорские» способности в полном блеске: два смычка гончих вышли на удивление.
По второму году его гончие прекрасно уже гоняли по зайцу, а еще лучше по лисе, только по волку совсем не гоняли, не имея хороших руководителей, а я в свою стаю Гицелевых гончих не принимал, что его крайне сокрушало и служило поводом, как говорилось выше, к неотступным его просьбам.
Во время последнего моего разговора с Гицелем, где он так энергично обещал, на зло мне, забрать со своими гончими выводок волков в лесу князя Ю., соседнем с владениями его друга Куна, гончим его наступала уже третья осень.
Обещанию этому я, конечно, посмеялся вдоволь и вскорости забыл, но о нахождении волчьего выводка, так любезно сообщенном мне Гицелем, я помнил твердо и, убедившись впоследствии в правдивости сообщения Гицеля, предполагал поохотиться на славу, в таком чрезвычайно удобном месте, но, по-своему обыкновению, не собирался ранее половины сентября.
Каково же было мое удивление и досада, когда, однажды, в конце августа, явился ко мне с докладом мой доезжачий и сообщил грустное известие, что волчий выводок в лесу князя Ю. погиб, забранный Гицелем, в числе шести штук прибылых! Читатели-охотники поймут, что я чувствовал!
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Вл. Г., город Мирополье, 1884 г.
