Все, что касалось местонахождения и количества дичи, было до тонкости известно Гицелю: в каком лесу, в окружности, сколько было зайцев или лисиц, или волчий выводок, все знал Гицель, хотя держал свои разведки в секрете, не делясь оными с товарищами по охоте.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Положим, зайцы и лисицы имели для него интерес, но, например, волки, о которых он всегда мечтал, но никогда ими не пользовался, тоже составляли его заветную тайну и, узнав местонахождение волчьего выводка, Гицель скорее позволил бы отрезать себе язык, чем выдать свою тайну.
Только для одного меня делал он иногда, хотя и очень редко, исключение из своего правила, открывая, под строжайшим секретом, свою охотничью тайну. Но… увы! Это делалось вовсе не из расположения, а с затаенной мыслью подделаться и выпросить гончих щенков.
Не получив почти никакого образования, Гицель, имея самые скудные средства, по-видимому, совершенно примирился со своей судьбой и по-своему был вполне счастлив, не требуя многого от жизни: было бы ружье, порох, дробь, а об остальном он не заботился, перебиваясь и питаясь кое-как, тем, что имел.
Редкое умение
Как ни зла была к нашему охотнику «мачеха-судьба», не одарив его ни особенным умом или другими способностями, могущими служить для него подспорьем в жизни, а все-таки побаловала его, наградив необыкновенным талантом звукоподражания. Не было на свете такой живой твари, голос которой, только раз услышанный, не был бы передан Гицелем с изумительной точностью.
Чтобы судить о верности и точности звукоподражания, нужно было слышать его. Это был артист, и артист не из дюжинных. Подманить вальдшнепа, утку, зайца и даже лисицу или какую угодно другую тварь — было для Гицеля также легко, как нам сказать слово, и все эти штуки проделывались им при помощи одних своих толстых губ, без участия каких-нибудь дудочек, пищиков и прочих фокусов.
Это был своего рода волшебник, поражавший каждого, слышавшего его, своей счастливой способностью. Артистичнее же всего у Гицеля выходило представление охоты с гончими. Очень часто, собравшаяся у меня компания охотников уговаривала Гицеля доставить общее удовольствие, представив охоту с гончими.
Для этого Гицель обыкновенно отправлялся в сад, становился за кусты и начинал… сначала как будто запускать гончих, далее порскать, подтрубливать, отзываться по-собачьи и, наконец, сразу заливался по-горячему с аккомпанементом целой стаи, не менее десятка разных голосов.
Иллюзия была полная: гончие во дворе, услыша знакомые, родные звуки, метались, как угорелые, порываясь в сад, грызя заборы и стараясь проникнуть туда, так что мы, из боязни порчи своих гончих, просили Гицеля, прекратить свои представления.
Случалось мне не раз слыхивать в Москве и Петербурге опыты звукоподражания, разных Егоровых и прочих, но далеко им до нашего артиста, подобный талант не всегда встретишь. А каким подспорьем для охоты талант этот служил Гицелю — вообразить трудно.
Вот этакому артисту, обладавшему еще, при его охотничьей страсти, железным здоровьем и неутомимостью, несмотря на его почти пятидесятилетний возраст, да дайте хороших собак… Чтобы бы из этого вышло? Тогда о зверях и прочей дичи осталось бы одно воспоминание.
Похищения четвероногих помощников
В недавнее еще прошлое, когда не было еще ни мировых, ни следователей, ни прочих, тому подобных ужасов, существовало у охотников странное воззрение на право принадлежности охотничьих собак. Украсть деньги, лошадь или другое имущество, считалось и прежде позором и преступлением, но украсть охотничью собаку не считалось не только преступлением, а напротив, было некоторого рода «подвигом».
Повинуясь общему воззрению, таких же взглядов придерживался и Гицель. Будучи честным человеком во всех отношениях, которому Вы могли безбоязненно поручить на сохранение какую-угодно вещь и даже деньги, наш охотник между тем был отчаянным собакокрадом, наводившим ужас, совершенно основательный, на всех соседних с ним охотников.
Для Гицеля красть охотничьих собак составляло ремесло, приносившее ему немало выгод. Для нас, охотников, это было бич Божий. Никакие меры не застраховывали собак от Гицеля. Если появлялась у кого из охотников охотничья собака с особенными качествами, и ее наметил Гицель, можно было с уверенностью ожидать, что, так или иначе, она его рук не минует; а уж попадавшая в руки Гицеля собака пропадала навеки бесследно.
Зная такую пагубную, для нас, охотников, слабость Гицеля, и во избежание крайне скорбных для охотника пропаж собак, много не раз были делаемы ему разные выгодные предложения, кроме только подарка щенков, чтобы раз и навсегда быть гарантированным от его хищнических поползновений и наконец-таки удалось вырвать у Гицеля клятву в том, что мои собаки не будут им тронуты, каковое обещание и исполнялось им всегда свято и ненарушимо.
Только введение новых судов доказало Гицелю несостоятельность прежних охотничьих взглядов на право собственности охотничьих собак. Однажды бедный попался жестоко и дело, по случаю его дворянской привилегии, принимало худой оборот, но, благодаря уступчивости потерпевшего, кое-как было улажено, а с Гицеля взята была торжественная клятва, по части охотничьих собак, более «не шалить».
Как на все, так и на кражу собак у Гицеля был своеобразный взгляд: дайте ему своих собак на охоту, он их возвратит в целости, даже, если собака отобьется, будет день, два в лесу, пока не найдет ее и возвратить. Опять на охоте, в которой участвует и Гицель, он не позволит себе похищения собак никогда, но стоит прибиться на рог какой-нибудь злополучной, незнакомой гончей или принадлежащей лицу, не участвующему в охоте, как, незаметно для других, несчастная «приблуда» немедленно привязывается где-нибудь в укромном местечке и… поминай ее, как звали.
Все это побуждало нас непременно брать Гицеля на охоту, во избежание беды: не взятый на охоту, он будет тут же в кустах, только не охотиться, а подлавливать лучших собак. Не раз «подвиги» Гицеля оканчивались очень печально для него, не раз получал он основательную потасовку, но это его нисколько не останавливало и только последний его подвиг, за который чуть было, как сказано выше, Гицель не угодил в тюрьму, сразу и навсегда изменил его взгляд на право владения собаками.
Любовная история
Герой наш был холост. Правда, и в его жизни был роман, но окончившийся очень скабрезно: про него Гицель не любил никогда вспоминать. Один только раз, под влиянием лишней рюмки, проговорился он, что причиной его холостой жизни, была измена любимой женщины; по слухам же, дошедшим до нас, дело было так.
Много лет тому назад Гицель почувствовал какое-то влечение к соседской, не то поповской, не то дьячковской дочери, отличавшейся, по словам Гицеля, изобильным смазыванием своей головы какой-то необыкновенной душистой помадой, сделал ей предложение и получил согласие.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Вл. Г., город Мирополье, 1884 г.
