Таков почтмейстер, почтмейстер, сломавший ногу и поэтому часто на ходу подпрыгивающий, почтмейстер, которому на охоте, без всякой видимой причины и надобности, товарищ прострелил нос, человек милый и добродушный и тем не менее почтмейстер, который виноват. «Почтмейстер виноват!» — это сказал Михаил Михайлович после неудачного выстрела по тетереву, и после этого невольно начинаешь верить, что почтмейстер действительно виноват.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩУЮ ЧАСТЬ РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Волшебный стрелок и незаменимый сотоварищ
Почему же? Да потому, что Михаил Михайлович и неудачный выстрел несовместимы, — это вам скажет всякий и охотник, и не охотник; и я прибавлю, что Михаил Михайлович недаром пользуется репутацией страстного и дельного охотника, волшебного стрелка и незаменимого сотоварища.
Все сие есть и в почтмейстере, но если вникнуть поглубже в суть дела, то между ними найдется великая и богатая рознь. Во-первых, Михаил Михайлович — человек вполне независимый во всех жизненных отношениях; он и моложе, и покрепче почтмейстера; ноги себе никогда не ломал, носа под выстрел не подставлял и поэтому во всех составных частях исправен.
Стреляет Михаил Михайлович всегда из-под собаки, давно стреляет из «централки» и чувство промышленника убить как бы то ни было, лишь бы убить, ему совершенно чуждо, благородное чувство охотничьей человечности (или «тварелюбия», как хотите) не подмывает его запустить заряд в сгрудившуюся стайку куропаток, густо сидящую выводку тетеревов или лежачего русака, и не только не подмывает его самого, но и другому при себе он этой пакости свершить не позволит.
Михаил Михайлович пойдет на охоту во всякое время (по поре) и за бекасами, и за дупелями, и даже за утками, но присяжная дичь его — тетерева и куропатки, за которыми он привык охотиться с малолетства, которых когда-то, во времена его юности, было видимо-невидимо. Это его страсть, его конек. Охоты по зверю он не любит, хотя иногда бывает в компании и на облаве, и на охоте с нагонкою.
Как истинный охотник, Михаил Михайлович ценит не дичь, а удачный выстрел, и поэтому незадача, хоть и редкая, приводит дух его в смущение. Что же еще он любит? Любит он увесистые, основательные ружья английского или американского производства, и все остальные называет «поленьями».
Увлеченный охотник
Любит ходить без присеста, любит на охоте дружного товарища, но больше всего любит он в охоте первенство. Как отличный стрелок в накидку, Михаил Михайлович не имеет себе равных, но горячность часто портит его стрельбу, а в последнее время ее начало портить совершенно расстрелявшееся ружье.
Ружье это нужно бросить, а Михаил Михайлович ну ни за что не хочет согласиться, что оно никуда не годится и часто портит и стрельбу, и птицу… А согласиться все-таки рано или поздно нужно… Мы это чувствуем; мы знаем, что глаз Михаила Михайловича зорок по-прежнему, рука верна: посадить пулю из пистолета в точку, пробить из револьвера подброшенную фуражку — ему не диковина…
На охоте Михаил Михайлович такой ходок, каких я редко встречал из интеллигентных охотников, ходок не токмо нестомчивый (выносливый. — Прим. редакции), но даже вполне скорым шагом. Если же выдастся минута увлечений (а такие минуты всегда бывают), то понятие о шаге совершенно сглаживается и является нечто среднее между карьером и рысью, какое-то порывистое движение — вприпрыжку…
Солидность и сдержанность Михаила Михайловича совершенно улетучивается и всему причиной или тетерев, или куропатка… Делается это быстро, бессознательно и вполне неудержимо…
Когда Тор стоит по крепко затаившейся птице, Михаил Михайлович кое-как удерживает самообладание. Но если собака прихватит и рысью тянет по сбегающему тетереву или куропатке, — «прощаюсь, ангел мой, с тобою!» Михаил Михайлович забывает все окружающее, забывает не только присутствующих товарищей, но даже коренное правило — остановить собаку, если она дурит…
В полном самозабвении, как некогда в горах Кавказа, в цепи застрельщиков, несется он все вперед и вперед до вожделенного взлета птицы… «Вперед, ребята, прибавь шагу, молодцы»! Может быть чудится ему голос бравого ротнаго, но сотоварищам Михаила Михайловича этого голоса не слыхать, не слыхать даже взлета птицы, ибо шум его покрывается моментально гулом выстрела, и птица, не успевшая справиться с полетом, беспомощно падает наземь, прямо в пасть разгорячившемуся Тору, — а сорокалетнее сердце Михаила Михайловича начинает отходить…
Да, птица падает с гулом выстрела, но падает все-таки не каждая, и не каждая потому, что почтмейстер виноват!
Скромные ожидания от угодий
Дружно бежит четверня, не сбавляя рыси, и уже более пятнадцати верст (около 16 километров. — Прим. редакции) оставили мы за собою, так что меня начало томить нетерпение. Наконец, мы круто взяли вправо и шагом пошли по лесной песчаной дорожке, — и чем дальше мы двигались, тем становилось безотраднее.
— А что, Николай Михайлович, далеко еще до Вашего Казимира? — осведомился я.
— Теперь сейчас, не далее четверти версты (менее 270 метров. — Прим. редакции).
— А что если Вашего Казимира дома нет?
— Да, положим, я тут и без Казимира места знаю, — отозвался Михаил Михайлович. — И знаете ли, почтмейстер, — продолжал он, — ничего путного от здешних мест я не жду. Нам нужно было ехать прямо на Сергеевские поруба…
Приехали, и как назло Казимира дома не оказалось. Из его лесной хатки вышла какая-то косноязычная женщина, не то немка, не то полька, от которой мы только и могли узнать, что Казимира нет дома, и что он на днях убил «птака» (птицу), по всем признакам — ястреба.
О горе нам, рожденным в свет! Что было делать? Перед нами расстилалась широкая площадь, покрытая пеньками сосновых деревьев, сухая, песчаная почва, вересок и почти наголо выжженное пространство. За нами высокорослый, мелкий и густой хвойник, с подседом буйного вереска, — местность, где можно было найти неприхотливую ягоду бруснику и поднять тетерева.
В виду уставших коней, в виду того, чтобы, как говорится, сердце, не болело, мы, за коротенькой и спешной закуской, решили пройти хвойник. Пошли.
Михаил Михайлович с почтмейстером взяли правую сторону, — я поплелся влево. Мои места оказались из рук вон плохи: скошенные кочковатые болотца, редкий хвойник и густой олешник, выбитый скотом — не обещали ровно ничего. Собака моя находила дергачей, но я не хотел стрелять по этим разгильдяям, и походивши с час времени, присел на пригорочке, в чаянии возвращения сотоварищей.
А их — и слыхом-не слыхать… Но вот далеко в стороне грянуло два выстрела… Вот опять выстрел. Надежда моя оживилась, — нашли, надо быть, выводку, думал я, и потянулся на гул. «Гоп-гоп»! А вот и они, да и лесник с ними.
Сомнительный проводник
Зорко всматривался я в охотников — и ничего отрадного не высмотрел. Михаил Михайлович в чем-то упрекал почтмейстера, а сей последний конфузливо безмолвствовал и сумка его, в которой он ухитряется прятать по две пары тетеревов, не представляла ни малейшей чреватости. Дело ясное — вернулись «попами» (без трофеев. — Прим. редакции).
— По чем стреляли, господа?
— Да вот — все почтмейстер виноват! — отозвался Михаил Михайлович. — Вообразите, — продолжал он, — Тор остановился, вылетело два тетерева, — ну в двадцати шагах от него, — а он и не выстрелил! А от меня далеко, да и неудобно.
При последних словах почтмейстер, незаметно для Михайла Михайловича, посылает мне хотя несколько страдательную, но тем не менее саркастическую улыбочку, в которой я читаю: «Нет, не совсем я виноват…». Понятно, но тем не менее неутешительно.
— И вечно это почтмейстер виноват! — жучит Михаил Михайлович, — вечно он! Повез черт знает куда, извольте топтать пустые места.
— Что же однако будем делать?
— Да вот лесник уверяет, что вон по тому направлению тетерева есть, — зайдем, да и поедем под Сергеевку… Туда уж я вас повезу! — самоуверенно говорит Михаил Михайлович.— Ну, куда же идти, лесник?
— А вот, пожалуйте, господа честные… Тут их как грязи.
«Конец!» — подумал я… Да и нельзя было не подумать; одно это анафемское выражение — «как грязи» — всегда неприятно режет мой слух и к тому же лесник, которого обрели мои сотоварищи — и по виду, и по манерам и по голосу, скорей походил на подвыпившего философа-дьячка, нежели на охотника.
