Лето стояло на переломе и томило нас ежедневной жарой не по времени, да буйными ветрами, носившими облака пыли над песчаными полями и поднимавшими несносный шум в лесах и зарослях. Паче всех томило оно меня на моем новоселье, томило тем, что, по поре, можно было еще пострелять и дупелей на исходе, и бекасов, да и тетеревов — по обширным ягодникам-брусничникам.
Простой способ получить информацию об угодьях
Я это чувствовал и проездами по делам службы, подолгу, с сознательной уверенностью, заглядывался на обширные мелоча, широко раскинувшиеся между бывшей слободой Зыбкою (ныне Новозыбков) и посадом Климовой, кругом деревни Дубровки, той самой Дубровки, которая у местных охотников отмечена центром «тетеревиной палестины».
Надо бы быть дупелям, да не знаешь куда за ними кинуться. Рукой подать до Дубровки, — рад бы походить, да заросли не болото и одному соваться в неизведанные, безграничные леса— не приходится. Знакомых охотников ни души и как на грех, стоит пора посевов озимых хлебов и уборка запоздавшей ярины — на мужичка-проводника нет надежды.
В местах неизведанных, милое дело мужичок-проводник, от которого, пустивши в авангард русский кредитный рубль, можно скоро узнать всю подноготную. Когда-то я с великим успехом практиковал это мое средство. Лучшие охотничьи угодья и преимущественно тетеревиные, находились без труда и так быстро, что, в какие-нибудь две недели мои сведения не только не уступали знаниям охотников-старожилов, но нередко превосходили их.
И делалось это так просто. Приедешь, бывало, в какую-нибудь деревеньку в подходящей местности, и спросишь стрельца. Стрельцы по деревням наперечет, всякий до мелюзги знает стрельца и без труда находите вы какого-нибудь Степана, Илью, Данилу или иного христианского имени человека.
Является стрелец со своей добродушной улыбкой и радушной готовностью. По простоте, он рад своему брату-охотнику, не то, что некоторые интеллигентные собратья, видящие в вас врага.
Прежде чем довериться стрельцу — необходимо его, так сказать, «ощупать» в понятиях и знании, и если вы опытны и имели дела с нашими отечественными проводниками, то с первого взгляда, с первых слов, поймете кто перед вами и чего можно ожидать от предстоящей экскурсии за тетеревами или болотной дичью.
Истинный охотник, стрелец толковый, весь нараспашку, никогда не наобещает золотых гор, никогда не станет бахвалиться своими знаниями. Он говорит толково, восторгается сдержанно, и если дает надежду, то самую маленькую.
Если такой проводник говорит дело и даст вам маленькую надежду, идите за ним смело, в полной уверенности на успех. Но ежели пред вами является один из тех лоботрясов, которые засыпают вас фразами, что, дескать, «птицы, — куда ни кинь, как грязи, во сколько наколотишь!» — мой совет не верить, и не тратить попусту времени — на отыскание того, чего нет, да, по нашему времени и местностям, и быть не может.
Охотнику-проводнику платят за труд, так делают все, так делаю и я. Но я всегда делаю это несколько иначе, чем другие охотники. В местах мне совершенно неизвестных — я, обыкновенно, кроме известной платы, на первый раз, давал проводнику по гривеннику за каждый выстрел, который я сделаю по тетереву.
Убью ли я эту птицу, улетит ли она, — в обоих случаях передовой гривенник делается собственностью проводника. При подобных условиях, стрелец поведет вас по самым богатым местам, и вы никогда не останетесь в накладе.
Так обыкновенно поступаю я при разведывании тетеревиных угодий, и, хотя живал в местах, где можно было бить по десяти пар тетеревов в одно поле, но мне ни разу не пришлось заплатить более двадцати трех передовых гривенников. Побывавши раз и узнавши угодья, я не только ничего уже не платил, но даже не нуждался и в самих проводниках.
В пути
Так бывало прежде, но прежде было больше энергии, больше силы, — и меньше надежды на самого себя… Думал я и на моем новоселье проделать сию штуку, да обстоятельства не позволили, и если я и узнал кое-что о тетеревах, если я и успел убить их десяток пар, то единственно благодаря вскоре завязавшемуся знакомству с главными охотниками, как Михаил Михайлович, Кумагер, и почтмейстер, который виноват…
Именно этому-то виноватому почтмейстеру обязан я тем, что узнал кое-что о бекасах и дупелях, а с помощью Михаила Михайловича и Кумагера, — пострелял по тетеревам и ознакомился с тою местностью, где, подобно вольному тетереву, свободно гулял с товарищами известный «грабитель» Рахуба, — где губят безжалостно остатки строевого леса, избиваются с матками тетеревиные выводки, начиная с портков, то есть с 20–25 июня, и затем, по осени, на чучела…
Местностью, где провинился почтмейстер… Именно поездка за тетеревами в «Рахубины палестины» сделала почтмейстера виноватым. Вы, конечно, ничего в этом не понимаете, и потому я обязан рассказать вам — когда, в чем и по какому случаю сложилось убеждение, что почтмейстер виноват.
Дружной рысью бежит гнедая четверка, скоро унося вперед и вперед убаюкивающую коляску Михаила Михайловича, по мягкому полотну климовской почтовой дороги. И Михаилу Михайловичу, и почтмейстеру, и мне — сидеть покойно и уютно.
Про помещенных в ногах наших собак — я этого не скажу: красивый и мощный Тор, сеттер Михаила Михайловича, сдавленный и нами, и моим невзрачным Шаспо, которому в коляске тоже не ахтительно, — поминутно порывается выпрыгнуть на свободу, но возглас «Сидеть!» удерживает его от пылкого желания нестись впереди четверки, сковыривая птичек.
Нам уютно; уютно и белому узелку с жареным тетеревом, и бутылке очищенной, которые выглядывают из складки откинутого верха коляски.
— Проедем две версты (около 2,13 километра. — Прим. редакции) — будем закусывать! — говорит Михаил Михайлович, поглядывая на почтмейстера.
Почтмейстер, знакомый с этими приемами, тихо улыбается, и в этой улыбке, хотя и заметно удовольствие, но удовольствие отдаленное. Уразумел и я… Не две, а шесть верст (около 6,4 километра. — Прим. редакции) проехали мы. Направо и налево от дороги — раскинулись ягодники — мелоча. До того заманчиво, что так и хотелось встать и идти.
— Сколько я расстрелял тут зарядов! — говорит Михаил Михайлович. — А теперь тут ничего нет…
И, словно в укор ему, из зарослей, вероятно вспугнутые сборщицами брусники, саженях в трехстах (примерно 640 метров. — Прим. редакции) от нас, — поднялось восемь штук тетеревов и потянули далеко-далеко, в противоположную нашему пути сторону.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Дмитрий Вилинский. Новозыбков, лето 1884 г.
