Я в первый раз в жизни встретил такого мямлю-разгильдяя, да еще солдата — из молодых, солдата, который философствует на тему, мол, «нашему брату с мужиками жить тяжело», пускается в «деликатесы» насчет вычурных выражений вроде «господа честные»… и крадет оберегаемый лес… Куда же ему до мужика? Мужик прост, до охоты ли ему, когда он в душе кутейник (насмешливое прозвище церковнослужителя. — Прим. редакции) и носит ружье единственно по обязанности лесного сторожа?..
ОКОНЧАНИЕ. ПРЕДЫДУЩУЮ ЧАСТЬ РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Дичь обнаружена
Мы шли, а хвойник становился все гуще и гуще, почва суше, вереск обильнее и буйнее… На одной из выдавшихся полянок Шаспо мой заметался и, пораженный необычайным запахом дичи, — медленно и неуверенно начал разбирать след; но разобрать ему не удалось…
Легкими прыжками вынесся Тор и бойко повел вперед… Чуть не бегом спеет за ним весь запылавший Михаил Михайлович с почтмейстером в арьергарде… Загорелось! Поняв суть дела, опытный в получении от сотоварищей дробин, предназначавшихся птице, я свистнул собаке и, быстро отбежав шагов за пятьдесят, — упал ниц…
— Михаил Михайлович, я здесь!.. — крикнул я, но Михаил Михайлович ничего не слыхал…
Я видел, что Тор тянет рысью, я видел, что охотник бежит, и дальше ничего не видал… Быстрее нежели я это говорю, раздались один за другим три выстрела и обычные крики — на Тора, имеющего подлую манеру мять дичь…
По голосам я угадал, что тревога кончилась и подошел к охотникам. Матка и два цыпленка, ушедшие в чрево почтмейстерской сумы, были моментально мастерски убиты Михаилом Михайловичем, который весь сиял удачей. Четвертый тетерев улетел без выстрела, в тот момент, когда Михаил Михайлович захлопывал затвор ружья, а почтмейстер прозевал.
Пошли мы искать его, этого тетерева, и неожиданно вышли к хатке лесника, где стоял экипаж: сама судьба гнала нас со злосчастных мест.
— Закусим, да и в путь. Там отлично поохотимся. Помните, почтмейстер, как мы с вами там петухов били?
Михаил Михайлович приказал кучеру запрягать, а мы, возлежа под куртиной сосенок, принялись закусывать. Пришел лесник и торжественно подал нам застреленного рябенького дятла, и когда ему объяснили, что этой птицы не едят, он со словами «на — ешь» бросил ее Тору.
Тор понюхал, отвернулся, а мы за него расхохотались. Всегда юморист и балагур, Михаил Михайлович дал полную волю своему языку, от исчезнувшего куда-то философа-лесника пересел на своего кучера, изрядных статей лоботряса, и в живой, шутливой беседе незаметно прокатили мы на Сергеевские поруба.
Еще шанс добыть трофеи
Хандру как рукой сняло, картина совершенно изменилась, — перед нами раскинулись самые угодные тетеревиные места. «Еще мое не потеряно», — думал я, любуясь раскидистыми мелочами, испещренными лужайками, обильными некосями и ягодниками.
Впереди три-четыре часа времени ходьбы, место просторное, ветер стих. Все благоприятствует, — одна беда, что выкажет Шаспо. Нужно догонять Михаила Михайловича, у которого три штуки уже в сумке. Догонишь ли его? Хорошо, если опять почтмейстер будет виноват, и в глубине охотничьих помыслов я пожелал ему провиниться.
Мы разошлись. Знание местности — дело великое. Не успел я отойти двухсот шагов, а сотоварищи мои уже напали на дичь. Громыхнули два выстрела. Я видел пыхнувшие дымки, видел как два тетерева, изредка перекрыливая, потянули над мелочами своим мощным полетом, — далеко, далеко.
Я видел, что сотоварищи мои быстро двинулись по направлению полета и я почувствовал, что почтмейстер виноват и скверное чувство маленького злорадства шевельнулось во мне, но Шаспо не дал ему разыграться. Он повел и повел так, как будто тетерев ему был не в новинку. Привел к густой заросли лозняка — и остановился.
Сознаюсь — давно охотничье волнение не одолевало меня с такой силой. Я взглянул на собаку: она вся дрожала, глаза горели необычайным блеском, и вся фигура пса изображала крайнее напряжение.
Я знал, что вот тут сидит тетерев, я знал, что чуть я подвинусь — он взгремит, и боялся того неотразимого мелькания, которое в известных случаях овладевает опытным охотником, но при всем этом я твердо помнил, что с одной стороны — Шаспо, с другой — Михаил Михайлович, и что птицу во что бы то ни стало нужно застрелить.
И я ее застрелил. Затем, пройдя саженей тридцать (меньше 65 метров. — Прим. редакции), я убил другую, а там и третью. Все попадались молодые, взматеревшие петушки от разбитых выводков.
— По чем стреляли? — спрашивал сошедшийся со мною Михаил Михайлович.
— По петушкам, — отвечаю я.
— Перебили?
— Перебил, — скромно отвечал я, и вижу, что Михаила Михайловича, который застрелил еще одного тетерева и стрелял по зайцу, это волнует…
— Пойдемте к лошадям, пора домой, — предлагает он, и полным ходом направляется по известному направлению, таким ходом, что почтмейстер, окончательно упрыгавшийся, остается со мной и мы держим путь вместе. На этом пути Шаспо побудил матерого русака, который попал нам в «торок» (что-то вроде дорожного мешка. — Прим. редакции).
Нам оставалось каких-нибудь сто саженей (свыше 210 метров. — Прим. редакции) до коляски, в которой ожидал нас Михаил Михайлович, мы слышали не только его выстрел, но даже зов, — мы торопимся, а настойчивый Шаспо, у самой опушки, опять сделал стойку…
Взгремело два тетерева — я накинул ружье и… мушка легла прямо в лоб бабе, собиравшей бруснику… По счастью, мой первый выстрел не попал — ни в тетерева, ни в бабу, но заставил птицу взмыть, и я убил ее вторым зарядом… Другой тетерев улетел, — почтмейстер был виноват…
Вместо «козла отпущения»
Охота наша кончилась. Мы с Михаилом Михайловичем застрелили по две пары тетеревов, он бекаса, а я русака, и, хотя почтмейстер был виноват, но мы с Михаилом Михайловичем, как охотники, поняли друг друга. Почтмейстер, давно знавший Михаила Михайловича, познал немного меня, а я вполне уразумел почему он виноват…
Охота — благородная страсть, несравненное удовольствие, и даже крайние неудачи очень скоро сглаживаются, давая место новыми надеждам и даже присущая человеческой натуре зависть сменяется хорошим, дружеским чувством. Тут не может быть места ни затаенной злобе, ни коварному злопамятству.
Охотник, невзирая на то, что он прежде всего человек, — сгоряча, винит часто ружье, собаку, даже почтмейстера, но очень скоро приходит к сознанию, что прежде всего виной он сам, его собственная горячность, и впечатления неудач как рукой снимает.
Так было и теперь. В пути Михаил Михайлович совершенно повеселел, трунил над почтмейстером, а в особенности над недавно добытым им псом Медором, имевшим вид густопсового выборзка, глупейшую рожу и способность доставать все съестное, не только со столов, но даже из печи.
— Вообразите, — смеясь своим задушевным смехом повествует почтмейстер, — вчера Медор и говядину, и рыбу всю поел.
— А Вы его еще не повесили? — серьезно вопрошает почтмейстера Михаил Михайлович. Послушайтесь Вы меня — вешайте скорей этого салодера, ей Богу послушайтесь, потому что поздней от него всякое дерево засохнет.
А вот уж и город близко… Четверка внесла коляску в Карховский лесок, — полный месяц серебрил песчаную дорогу, пересекаемую причудливыми тенями деревьев… Повеяло сыростью, и легкий ветерок пробежал по трепетным листьям придорожных осин и донес до слуха звон городского сторожевого колокола. Благодатная, успокоительная ночь миром и отрадой пахнула на душу, чувствовалась бодрость и довольство…
На мне и кинжал и винтовка,
Блестят серебром при луне…
О, как бы я стройно и ловко,
Промчался теперь на коне…
Помчался б я прямо в объятья,
Лейлы моей дорогой…
Послал бы врагам я проклятье
И смерть из винтовки лихой…
Пел Михаил Михайлович, и звуки этой кавказской песенки будили воспоминания пережитого и прочувствованного, будили сознание бодрости духа и силы, сознание того отрадного чувства, что наши песенки — еще не совсем спеты… Много жизни ушло, но еще видятся впереди и тетерева, и куропатки…
Дружески пожали мы друг другу руки на прощанье и безобидно разошлись по домам. «А что, господа, виноват ли почтмейстер?» Этот вопрос я решаю за вас. Много раз охотились мы потом вместе, и я не помню ни одной охоты, чтобы почтмейстер не был виноват.
Дмитрий Вилинский. Новозыбков, лето 1884 г.
