На разговоры — почтмейстер мастер, и отводит ими душу и себе, и другим. Недосужье, это каторжное почтмейстерское сиденье, без начала и конца, за делом, над которым немудрено «осатанеть», без этих самых разговоров, было бы, думаю, невыносимо, а тут — все-таки поболтаешь, и как будто бы легче становится.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩУЮ ЧАСТЬ РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Да, именно легче. Заговорив с почтмейстером об охоте, вы ясно видите, что даже в то самое время, когда привычная рука его печатает пакет и делает на нем соответственную помету, а глаз — строго следит за этой рукою, мысль его далеко-далеко и от этих пакетов с пятью печатями, и от этих лотов, и даже вне самой почтовой конторы, вольно носится где-нибудь по дубровским мелочам за полетом тетерева, либо по Замглаю — в погоне за секачом или куницею…
А сердце, — сердце его и подавно не на месте. Речь его льется неумолкаемо и восторженно, розовый лик сияет и весь он приходит в крайне возбужденное состояние, которого, нет сомнения, никоим образом не может вызвать — ни прием, ни выдача денежной корреспонденции. Взгляните, — и письмо с рублевым вложением, и пакет с десятком тысяч рублей, он бросает своей привычной рукой, также небрежно и безучастно, как мы с вами бросаем окурок…
Как бы ни был занят почтмейстер — он всегда готов с вами говорить. Разговоры не только не мешают ему при его обычном деле, но даже как будто споспешествуют ему и, видно, доставляют удовольствие. Зная это, я решительно не могу пройти мимо почтовой конторы и всегда хоть на минутку забегу перекинуться словечком с Николаем Михайловичем, зная наверно, что непременно услышу от него что-нибудь новенькое, если не настоящее, то из прошлого.
Почтмейстер наперечет знает охотников всего уезда, начиная с мужичков и кончая интеллигенцией. Многие из них зачастую являются в почтовую контору, а прийти охотнику в почтовую контору и не поговорить об охоте, все равно что зайти в церковь и не перекрестить лба…
Верные сведения и интересные рассказы
Каждого явившегося охотника почтмейстер «ощупает» со всех сторон, «ощупает» умело, до тонкости, и поэтому-то, не выходя за порог почтовой конторы, — всегда знает, где держатся тетерева, на каких местах сгоняли куропаток, куда сбились дупеля или бекасы. Знает, что там-то показались дикие козы, что лисицу скорей всего можно отыскать вон где, а зайцев — до гибели вот тут…
Сведения эти, всегда верные, он дает с полной охотой и откровенностью, без всякой затаенной мысли, узнай, ступай и стреляй, не то, что другие охотники, от которых не только ничего не узнаешь, но они даже стараются вас запутать и отвести совершенно в противоположную сторону…
Если у почтмейстера нет новостей, так сказать, — настоящего, то вы услышите от него что-нибудь из прошлого, и непременно новенькое. Что бы ни начал рассказывать почтмейстер, — Замглай, Арап и Папила — с примесью кабана, лося, козы или волка — непременно фигурируют в его рассказе.
Да и нельзя им не фигурировать, согласитесь сами: почтовая станция Замглай, где много лет прожил Николай Михайлович, стояла (ныне упразднена) при шоссейном тракте, у самого сердца Замглая, так что нередко гончие бросались гоном прямо со двора, а волки, кабаны и лоси убиваемы были у станционного забора.
Выжлец Арап, из собак князя Паскевича, был зверогон на удивление и водил за собой четыре смычка гончих почтмейстера. А Напила? О нем и говорить нечего! Охотник-зверовщик до мозга костей, верный товарищ, неутомимый ходок, знавший Замглай как свою хату.
И все это было, и все это сплыло! Однако быльем не поросло, и умея приступить к делу, от почтмейстера можно наслушаться рассказов об охоте до бесконечности. Но, повторяю, умеючи; а уменье это заключается в том, чтоб начать «подходцем».
— Расскажите, Николай Михайлович, что-нибудь про ваш Замглай, про вашего Папилу?
На это почтмейстер улыбнется, и вы ничего не услышите. Не услышите потому, что Николай Михайлович не есть красноречивый болтун, что Николай Михайлович даже не может сам начать, пока вы не тронете его незаметным для него образом за живую жилку, ту самую жилку, которая затрагивает чувство, оживляет память и восторгает все существо.
Раз вы эту жилку тронули, а тронуть ее нетрудно, начавши что-нибудь рассказывать об охоте, звере, собаке, — достаточно… Станет почтмейстер говорить, только слушайте. Во-первых, потому, что это интересно, а, во-вторых, волей-неволей, ибо когда почтмейстер воодушевится, он не даст вам говорить.
Увлекательные истории
Вдосталь наслушался я этих рассказов, рассказов исключительно об охоте по зверю из-под гончих, которых у почтмейстера было девять штук, которые гоняли на славу, и из-за которых Николай Михайлович сломал даже себе ногу, упавши с лошади в погоне за ворами, укравшими его лучшую выжловку.
Знаю я, что эти гончие загнали однажды во двор матерого волка и замяли его. Слышал, что из-под них раз у самой почтовой станции убили трех лосей, в течение часа времени, и не одного богатыря кабана «уходили» они на своем веку.
Обо всем об этом я мог бы рассказать подробно со слов почтмейстера, который виноват, но это дело впереди и сначала нужно кончить о самом почтмейстере, с которым мне несколько раз довелось побывать на охоте.
Побывавши с Николаем Михайловичем на охоте, я убедился, что он дружный и приятный сотоварищ и в поле, и в хате; обладает выносливостью, несмотря на то, что одна ножка его пошаливает; что неудобства переносит стойко и охотно, и что чужая удача его также радует, как и своя собственная.
Одним словом, почтмейстер — добродушнейший человек и поэтому все и всюду его любят и встречают с полным радушием — хлебом-солью и чарочкой, а за таким человеком и сотоварищу его всегда удобно и отрадно.
Сведущие люди говорят про почтмейстера, что он отличный стрелок, — я этому верю, но сам ничего не могу сказать ни за, ни против этого, потому что почтмейстер стреляет очень редко, и в силу привычки, в силу того, что охотится чаще всего с Михаилом Михайловичем, с которым из-под одной собаки не расстреляешься, почтмейстер, по меткому выражению Вакселя, ахает.
Охотясь так редко, урывками и без собственной собаки, волей-неволей будешь ахать, но и это аханье, и зачастую полнейшие неудачи, нимало не смущают почтмейстера: если он походил, видел дичь, которую, положим, вы убили, — он удовлетворен.
Николай Михайлович страстно любит охоту, говорит о ней неустанно и круглый год находится, так сказать, в сборах. Найдете вы у него и гончую, с которой обыкновенно охотятся и добрые, и недобрые люди, найдете и легавого щенка (иногда не одного), которых он холит и выращивает с тем, чтобы их впоследствии кто-нибудь «стянул».
Впрочем, собаки почтмейстеру не особенно и нужны, ибо он не любит охотиться на «самоту» (в одиночестве, в уединении. — Прим. редакции): его страсть непременно товарищ, с которым в поле можно поболтать и он даже будет охотно носить убитую им дичь; как истинный охотник, он довольствуется процессом сообща и вполне безобидно ходит даже с Михаилом Михайловичем, который в порыве увлечения, не дает ему — ни правой, ни левой.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Дмитрий Вилинский. Новозыбков, лето 1884 г.
