А мы ехали все вперед, куда — я не знал. Я видел лишь, что утро давно ободнялось, что день обещал жару с ветром, который так досаждает нашему брату-охотнику при стрельбе лесной дичи. «Чего еще искать? — думалось мне. — Встал и ходи…».
ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Смущающие обстоятельства
Но я, как новичок, не имел прав на эти рассуждения. Меня везли искушенные и везли с упованием, ибо почтмейстер уповал на какого-то Казимира, Михаил Михайлович — и на почтмейстера, и на свое собственное знание, я — на них обоих и немножко на собственное счастье, то охотничье счастье, в котором мне не отказала судьба.
И все-таки небольшая доля смущения обуяла меня. Семь долгих лет не имел я дел с тетеревами. Семь лет! Но и это еще не беда, — я бил тетеревей когда-то беспощадно и охота за ними — не в диковинку.
Меня смущала и неизвестная местность, и незнакомые мне охотники, с которыми нужно было померить силы, а главное — мой Шаспо, «присяжный болотник», не имевший ни малейшего представления о лесе и тетереве. Шаспо — некрасивый и беспородный, Шаспо, на которого с такой обидной улыбочкой поглядывал Михаил Михайлович.
Шаспо — сын моей Весты и это меня успокаивало, но нужно было мерить силы с такими охотниками, как почтмейстер и Михаил Михайлович, а на пути… я решительно еще не знал, что почтмейстер будет виноват. В пути я думал о тетеревах, но больше думал об охотниках.
Тетерев — милая птица; будет ли это матерой косач, умеющий жить на свете в своих излюбленных крепких местах, или беспечный до глупости пегий петушок, которого нередко находишь чуть не на поле, в каком-нибудь крохотном кустике, и выталкиваешь из-под стойки ногою.
Все это вам известно, но вы не можете не признаться вместе со мною, что собрат-охотник, будет ли он безусый юноша, или муж, которого давно ухватила за бороду седина, таки милее тетерева, и уж по одному этому поговорим сначала об охотниках.
И Михаила Михайловича, и Кумагера, мимо имения которого мы ехали на охоту, и почтмейстера, — я мало знаю, как людей, но я их сразу понял как охотников, и поэтому рекомендую лишь с этой стороны. Да и какое нам дело до их положения в мире и обществе, до их житейских обязанностей, чувств, действий и симпатий?
Я знаю, что собратья-охотники без ехидства встретили меня, радушно приняли в свою среду и указали на поприще ягодников. Я верю в это радушие и не могу не ценить в моих новых сотоварищах родственной страсти, пылкого духа, не стареющей энергии и того юмора, и юношеского одушевления, которые всегда, всюду и во всем характеризуют каждого истинного охотника, начиная с живущего в холе и благоденствии, и кончая загнанным судьбой горемыкой.
Колоритный персонаж
Мирок охотника — мирок несравненный, и в нем даже страждущие и обремененные находят временами полное успокоение. Что же я еще знаю? Я знаю, что почтмейстер виноват, и что вы охотно рады познакомиться с моими сотоварищами на моем новоселье.
Почтмейстер, который виноват, есть почтмейстер, и именно в этом самом кроется вся охотничья суть. Назовите его Николаем Михайловичем, упомяните фамилию — и вас не всякий поймет, ибо многие местные охотники не знают ни того, ни другого. Но упомяните лишь «почтмейстер», всем и каждому становится совершенно ясно, что речь идет об охотнике.
Опытный и дельный, проживший полвека, всегда на «каторжных» должностях по почтовому ведомству, в особенности в последнее время, почтмейстер так занят службой, что живет лишь разговорами об охоте, воспоминаниями о своем прошлом.
У кого из нас, поживших охотников, не было своего прошлого? Но прошлое Николая Михайловича было особенное, богатое охотничьими впечатлениями и деяниями, которые не всякому удается пережить. Мудрено ли, что такой охотник, как почтмейстер, пережил их, прослужив много лет смотрителем почтовой станции близ одного из лучших охотничьих угодий Черниговской губернии?
Да, господа! В этом богатом прошлом почтмейстера — туманится пресловутый Замглай со своими вековыми дебрями, дремучими лесами и непроходимыми болотами, — пристанищем медведя, кабана, лося, дикой козы, хищного волка, вороватой лисы и лукавой куницы, — до козла-отпущения — зайца, равно всякой порхающей твари.
А что такое 3амглай теперь? Было бы интересно узнать об этом от сведущих людей… Но чем он был во времена почтмейстера — диву дашься, слушая его рассказы о том, как кабаны и лоси убивались чуть не в огородах и не бывало ни одного поля впустую.
Почтмейстер — правдивый охотник, и нельзя сомневаться в истине его слов, да и рассказы эти и живы, и увлекательны, и последовательны и сейчас видно, что восторженное слово льется из памяти, — выливается пережитое и прочувствованное.
Неудивительно, что в местах богатых зверем, всякий истинный охотник становится рьяным и прилежным зверовщиком, пренебрегая мелюзгою. С одной стороны — ощущения сильнее, а с другой, — и самая ценность добычи все-таки имеет свою обаятельную силу притяжения. В добавок, охотник, попавший в среду промышленников, неминуемо заражается их духом и стремлениями, и в своих охотничьих экскурсиях движим не одной лишь благородной страстью: к ней примешивается погоня за наживой…
Былое и нынешние дни
В таких местах, в таком кругу охотников, жил наш почтмейстер и жизнь, с ее впечатлениями, оставила неизгладимые следы в его натуре. Подобно китайцу, который говорит лучше лежать, чем сидеть, лучше сидеть, чем ходить, и лучше ходить, чем бежать, — почтмейстер предпочитает лисицу — зайцу, зайца — тетереву, тетерева — куропатке, рябцу и вальдшнепу, а сих последних — дупелю, бекасу и гаршнепу, коих пару не променяет на одну крякушу. Словом сказать, — любит крупное, и любит потому, что привык…
В бытность свою на Замглае, почтмейстер убивал медведей, лосей, диких коз и кабанов, — чуть не десятками, а теперь… теперь он десятками прикладывает казенные печати к чужим денежным письмам, и если удастся ему пять—шесть раз во весь сезон вырваться куда-нибудь побродить с ружьем, то и в данных случаях, чаще всего, вполне без результата…
Не обидно ли это? И стократ обиднее еще то, что у почтмейстера нет досуга, который отнимает служба. Нет собак — хотя им, собственно говоря, и быть-то незачем, и оставшаяся у него старинная двухстволка, поработавшая на веку предостаточно, ныне помалкивает…
И эта двухстволка, и ее обладатель — всецело в невозвратном прошлом. Между тем — страсть не уснула, жилка бьется, и наш почтмейстер живет в мире охотника… одними разговорами…
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Дмитрий Вилинский. Новозыбков, лето 1884 г.
