Могучий охотник дедушка Елисей

С самого раннего утра по улицам нашего захолустного городишка непривычное, усиленное движение народа. Сегодня — рекрутский набор. В сопровождении своих родственников и знакомых, разодетые по-праздничному, призывные торопятся в воинское присутствие на перекличку и для вынимания жребия. Вся эта разношерстая толпа мужиков, баб, парней, ребятишек проходила мимо моей квартиры, и я из любопытства вышел за ворота, чтобы наблюдать за ней.

Могучий охотник дедушка Елисей
Охотник с собаками. Рисунок_by Library ABB 2013@FLICKR.COM

Народ валит толпами. Шум, гам… Слышатся песни, звуки гармоник… Мотивы — то грустные, заунывные, то удалые, залихватские… Временами слышатся плач, причитания…

Вот, высоко подняв голову и лихо заломив на затылок высокую мерлушковую шапку, в поддевке на распашку выступает гоголем красивый парень; за рукав его держится миловидная молодуха — его жена: глаза у ней красны от слез… Эх! Да как ей, бедной, и не плакать? Только перед самым набором повенчали их и… так скоро приходится расстаться!.. А не женить сына перед солдатчиной в крестьянстве нельзя: уйдет сын в солдаты, — семья потеряет работника, надо его заменить другим, а то все хозяйство может пойти прахом…

За парнем немного сзади, стараясь поспеть за ним, семенить ногами маленькая, захудалая старушонка, как видно, мать его… Она плачет навзрыд и голосит:

— И родимый ты мой, Ванюшка! — причитает она дребезжащим голосом. — И на кого только ты, родимый, нас, горемычных, покидаешь?.. И кто только нас, сирых, поить-кормить, обувать-одевать без тебя будет? Ох, и горюшко ли ты наше горемычное! Ох, и судьба ли ты наша злая-злодейка лютая!

— И полно вам, маменька! — полуобертываясь к матери, на ходу уговаривает ее парень. — Не я первый, не я последний, — все ноне служат… Послужу и я…

Ему, видимо, тоже тяжело, хотя он и бодрится, и старается всеми силами не выказать этого, но… его выдает голос… С трудом выговаривает он слова, — словно что-то так и подкатывает ему к горлу…

Неожиданная встреча

Часам к двенадцати вся эта шумящая и галдящая толпа начала мало-помалу возвращаться назад. Я снова вышел за ворота.

— Здравия желаю, Федор Петрович! — вдруг слышу я около себя молодой, незнакомый голос.

Оглядываюсь — стоит передо мной без шапки высший, статный и красивый парень с красным, шерстяным шарфом на шее, в бараньем, крытом синим сукном, тулупе на распашку, в высоких смазных сапогах с набором и высоких калошах. На нем — синяя, шерстяная, шитая крестиком на вороту и подоле, рубашка, поверх нее — жилет и пиджак, через шею — тонкая серебряная цепочка. Сейчас видно — парень из зажиточной семьи.

— Здравствуй… — отвечаю я.

— Вы, я вижу, меня не признаете?

— Да… что-то не могу припомнить, кто ты таков…

— Да я, Степан, дедушки Елисея Долгопольского правнук!.. — смеется моему беспамятству парень.

— Да неужели ты — Степка?!. — удивляюсь я, невольно назвав его по-старому, когда видал его еще совсем мальчишкой. — To есть, Степан… — поправился я. — Надевай шапку-то.

— Не извольте беспокоиться, Федор Петрович, — отвечал Степан. — Вы завсегда были старше меня и завсегда я останусь для вас Степкой. Вон дедушка Елисей… царство ему небесное! (Степан снял шапку и набожно перекрестился), — тот до самой смерти дедушку Ивана Ванькой звал, а дедушке-то Ивану восьмой десяток уж пошел!..

— Как?!.. Разве дедушка-то Елисей помер?

— Помер, Федор Петрович, нынешней весной помер! — вздохнув, сказал Степан. — Да и то сказать — не два же века ему жить… Ведь ему было 102 года!..

— Знаю я… Ну, царство ему небесное!.. — снял я шапку, перекрестился и от всей души пожелал дедушке Елисею вечного блаженства… — А ты что, — обратился я к Степану, — ставишься сегодня?

— Да, Федор Петрович! — как-то молодцевато повел Степан плечами и тряхнул головой. — Слава Богу— первый жребий вынул, первый, то есть, номер…

— Чему же ты радуешься? — удивляюсь я.

— Да, как же мне и не радоваться-то?! — ухмыляется Степан. — Первый номер вынул!.. Значит, мне идти… я рад служить… Силой и здоровьем Бог меня не обидел, — чего же мне бояться идти на службу?! И дедушка Елисей, царство ему небесное, служил, и дедушка Иван служил, и отец мой — тоже!.. Отец в турецкую кампанию два раза ранен был, Георгия имеет!.. Все мужики наши верой и правдой служили царю-батюшке, а я-то что же? Негодяй что ли какой?!. У нас и в семье-то все радуются, что я иду в солдаты!.. Семья и без меня не рушится, — и без меня и работников, и работниц достаточно, живем мы, славу Богу, в довольстве. Чего же мне тужить?.. Служба ноне легкая, не то, что как, бывало, дедушка порасскажет, при стариках была… Дедушка и умирая, как благословлял меня, так говорил: «Послужи и ты, Степа, царю-батюшке, — он поилец и кормилец наш!..»

— Эй! Степка! — крикнули в это время Степану товарищи из мимо идущей партии. — Чего проминаешься, вали в трактир!

— Сейчас! — оглянувшись, отозвался Степан. — Прощенья просим, — обратился он ко мне. — Счастливо оставаться. Попадете в нашу сторону, не обессудьте, загляните в нашу хату, — мы всегда к вам с нашим почтением… — Степан поклонился и бегом бросился догонять своих товарищей.

Дружная семья из 32 человек

Вот тут-то мне и вспомнился дедушка Елисей… Лет пять или более не видал я его, — не приходилось бывать в тех местах на охоте. А, бывало, очень часто езжали в ту сторону за тетеревами, дупелями, зайцами и останавливались уж обязательно у дедушки Елисея.

Дом его стоял на самом краю деревни Долгого Поля. Дом — большой, пятистенный, крытый тесом, построен «глаголем»; как снаружи, так и внутри, содержался замечательно чисто. Кроме нескольких жилых, в нем были еще две комнаты «чистых», в которых семья дедушки Елисея собиралась лишь в праздничные дни или же в какие-либо экстраординарные случаи. Когда же к нему приезжали охотники, комнаты эти отдавались в их полное распоряжение. Они так и лоснились своей чистотой; бывало, как-то неловко даже было входить в них после охоты в грязных сапогах.

Как сейчас, перед глазами обстановка этих чистых комнат: в переднем углу — множество образов с теплящимися пред ними лампадами; как войдешь — на стене неуклюжие, старинные часы с кукушкой; рядом с часами — зеркало в широкой раме красного дерева. По внутренней стене расклеены дешевые лубочные и олеографические картинки — портреты особ царской фамилии, полководцев или сцены из военной жизни.

Могучий охотник дедушка Елисей
В избе охотника. Рисунок_by Library ABB 2013@FLICKR.COM

К дому примыкает также расположенный «глаголем» обширный, крытый двор, полный разной скотины и всевозможного исправного крестьянского обихода. Несколько поодаль, сзади двора — большая житница, для ссыпки в запас хлеба. И на все-то любо посмотреть — везде чисто, все в исправности!..

Семья дедушки Елисея состояла ни много, ни мало из 32 человек, мужчин и женщин, старых и малых. Все они жили под одной кровлей, жили в мире и согласии, руководимые единым главой, дедушкой Елисеем. У него в доме никто не смел пикнуть… Если и бывали между членами семьи, в особенности же между бабами, какие-либо споры или перебранки, то дедушке Елисею стоило только крикнуть, и все моментально прекращалось.

Вот портрет дедушки Елисея, как я его представляю себе. Высокий, широкоплечий старик, с морщинистым, загорелым лицом, с голубыми, ясными глазами, сурово и вместе с тем приветливо светящимися из-под нависших седых бровей. Чистый, широкий лоб, с большой лысиной, доходящей до самого затылка… На висках и сзади — жидкие клочки седых волос, которые он, несмотря на их ничтожное количество, аккуратно причесывает привязанным к поясу частым роговым гребешком.

Хотя года и нагнули его, но все же держится он довольно прямо. На нем — синяя пестрядковая рубаха и такие же штаны. Летом он ходит босиком, зимой — в лаптях, — так легче ногам, говаривал он. Грудь — высокая, руки жилистые, мускулистые… И теперь, несмотря на его лета, чуешь в нем громадную физическую силу… Что же было раньше-то, когда он был в расцвете молодости и сил?!

История с деревом

— Да, была силка, — говаривал он. — Моя силка подсобила мне и домик свой исправить. Дело было вот как. Подарил раз мне наш барин… царство ему небесное, пресветлый рай! Хороший, добрый был барин! Да, вот-с, барин этот наш, — Кочугов ему фамилия была, —подарил мне в своем лесу дерево… Ну, я, известно, запряг лошаденку, взял с собой Ваньку, — ему тогда восьмой годок пошел, — и марш в лес…

Дерево это стояло этак шагов за сто от бойкой дороги… Свалил я его, обрубил сучки, выволок на дорогу, взвалил на сани, тронул лошадь, а она и не берет с места… Я и так, я и сяк. Нет, не может взять, силы не хватает. Делать нечего, надо подсобить лошадке…

Взялся я за передок, Ваняшку заставил подхлестывать. Ничего — тронули… Ванька подхлестывает, а мы везем… Так и привезли домой… Откуда-то и услыхал об этом барин.

— Позвать ко мне Елеську! — говорит. Меня оторопь взяла: «Зачем, — думаю, — зовет меня барин?». Кажись, за собой никакой провинности не припомню, а все боязно, потому барин, волен с тобой все, что захочет, сделать. Пришел, мысленно молитву читаю…

— С кем это ты, — говорит, — Елеська, дерево-то мое из лесу выволок?

А дерево-то сосновое, ядреное такое, аршинов шестнадцати будет (около 11,4 метра. — Прим. редакции). На насос я себе его трафил.

— С Ванюшкой, — говорю, — барин.

— С каким-таким Ванюшкой? — спрашивает

— Да с сынишкой, — говорю.

— А велик ли у тебя сынишка-то? — опять спрашивает меня.

— Да вот, — говорю, — восьмой годок пошел…

Смеется барин, чудно ему, что я с Ванюшкой управился.

— Ну уж, — говорит, — Елеська, если ты только с своим Ванькой выволок такое дерево из лесу, то дарю тебе лесу на целую избу! Выбирай сам, какой тебе люб покажется!..

Я, вестимо, в ноги ему… Ничего, велел встать, да еще чарку поднес из собственных рук. Сейчас же позвал он старосту и распорядился насчет выдачи мне леса. И обрадовался я шибко!.. Плоха избенка осталась мне после родителя, а справить новую не на что было… Так вот как мне Бог послал!..

В армии

В солдатах на действительной службе дедушка Елисей состоял всего только два года. В тот полк, где он служил — какой-то гвардейский, кавалерийский — скоро был переведен его молодой барин, который и взял его к себе в денщики. Не долго барин его прослужил… скоро женился, вышел в отставку и уехал из С.-Петербурга жить к себе в деревню. Елисея он очень любил и, уезжая жить в деревню, взял его с собой. В те времена это было можно сделать.

— Вот муштровали-то нас на службе, — говаривал дедушка Елисей, — страсти Господни! Бывало, замучат учениями… Каждый Божий день с самого утра и до позднего вечера… Мы—гвардейцы — с нас требовалось больше… Вот какая выправка требовалась, чтоб сидеть и ездить на лошади, что твоя картинка!.. Уж и вываживали же нашего брата! Мне еще ничего, — я, благодарение Богу, ловок и понятлив был, — а другого так ломают-ломают, — ничего не могут с ним поделать!.. Как был неотесанным мужиком, так и остался им…

На что я ловок был, — и мне вдоволь попадало. И молчи, и жаловаться не моги… да и некому жаловаться… Пожаловался — еще прибавят… Кто плохо сидел в седле, того, бывало, сажали верхом на забор… Вот — мука-то! Сиди, терпи, пока не прикажут слезть… Сидит, бывало, сердечный, час, полтора… Прикажут слезть — так и шмякнется с забора, как подстреленный, ноги-то его уж не могут держать…

Дисциплинарные взыскания — ох, какие страшные!.. Зато и народ же был в наше время, не чета теперешнему! Если бы теперешним такая служба — половины бы из них не возвратилось домой… Ну, а на смотрах, бывало, любо-дорого посмотреть: все народ молодец к молодцу!..

Слава Богу, недолго мне довелось прослужить в строю. Барин скоро взял меня к себе в денщики, потом сделал конюхом. Но, тут, вестимо, совсем другая жизнь. Хоть и тут не зевай, держи ухо востро, да все не то. Барин был очень добрый, — ну, и вольготно было у него жить. Моего и дела только у него было, что обихаживать и проезжать его верховых лошадей — дело легкое, привычное… Были у барина и выездные лошади.

Бывало, уйдет барин куда-нибудь на выездных, — если куда он ездил верхом, постоянно и меня с собой брал, — ну, нам, прислуге, одним дома-то и лафа — валяй, кто во что горазд!.. Барин всегда сказывал, когда его ждать, — ну, мы и трафили так, чтоб выходиться к его возвращению и явиться ему в своем настоящем виде. Явиться ему в пьяном виде — беда!.. Страсть как не любил пьяных!

Состязание силачей

Каждый год наш полк высылался на месяц в деревни «на траву», чтобы покормить, значит, лошадей травой для очищения крови. Барин мой всенепременно отправлялся в эту «командировку» — уж очень он любил жизнь на вольном воздухе. Любил он и охоту, любил и рыбную ловлю, и на ту, и на другую постоянно брал с собой и меня.

Батюшка мой, царство ему небесное, был лесным сторожем у барина. Он был хорошим, дельным охотником и с малых лет приучил меня к ружью. В те поры и дичи в лесах и лугах, и рыбы в реках было видимо-невидимо! Не то, что теперь! И охотились мы с барином на славу. Но, бывало, барину и надоест все это, соскучится, велит он изготовить обед, накупить вина, позовет полковых песенников, пригласить своих приятелей, да так и закутят на целые сутки…

Раз вот в такое время после обеда, когда господа уже хорошо понакушались и подвыпили, зовет меня к себе в палатку барин. Вхожу, вытягиваюсь в струнку… Подводит ко мне барин какого-то офицера, высокого такого, здорового.

— Вот, — говорит, — тот мой конюх-силач, про которого я тебе говорил.

— Вижу, — говорит офицер. — Действительно, должно быть, парень здоровый! А ну-ка, — обращается ко мне, — давай-ка, брат, потянемся со мной?

— Не смею, — говорю, — ваше высокородие!

— Чего, — говорит, — не сметь-то?

— Ничего, Елеська, — говорит и мой барин, — потянись…

— Рад стараться, — говорю, — ваше высокородие!..

Принесли это нам березовую палку этак в руку толщины.

— Ну, — говорит офицер, — садись, братец!

— Никак нет, — говорю, — Ваше высокородие, не могу. Извольте садиться прежде сами.

— Ну, хорошо, — говорит.

Сели мы, взялись за палку…

— Ну, — говорит офицер, — начинай! Раз, два, три!

Перекрестился я в мыслях, понатужился… тяну… Оо-ох!.. Чую, барин-то тоже не из слабеньких — ух как здоров… Понатужились мы оба… палка-то у нас и пополам.

— Давайте скорей другую, покрепче!

Другая — тоже, третья — тоже!.. Так никто из нас друг друга и не перетянул… Остальные господа собрались вокруг нас, смотрят, удивляются, как это можно такие палки ломать?!

— Ну, брат Елисей, — поднимаясь с полу, говорит офицер, — молодец ты!.. Первого во всю жизнь свою встречаю человека, который может тягаться со мной! На тебе от меня на память, — говорит он, вынув из кошелька серебряный рубль и свернув его трубочкой между пальцев, — береги его, а это вот, — подал он мне империал, — тебе на угощение!..

Я схватил его руку и хотел поцеловать, но он вырвал — не дал. Прочие господа тоже начали мне совать в руку кто целковый, кто два, и набралось у меня денег целая уйма!.. Уж и рад же и счастлив был я в ту пору!..

— А, ну-ка, — спрашивают господа, — можешь ли ты также свернуть целковый?

— Не пробовал, — говорю, — а вот пятак — могу, сколько раз свертывал!

Дали мне пятак, и я также свернул его в трубочку.

— А вот этот пятак я возьму себе на память, — беря из моих рук пятак, сказал барин, тянувшийся со мной. И меня отпустили…

Какой же праздник без драки?

Давай я на радостях угощать всю дворню! Тут у нас с версту от стоянки деревушка была, в ней — кабак. За прилавком торговала баба — здоровая, красивая такая! Послали к ней за угощением… и пошло у нас разливанное море!.. А меня, братцы вы мои, словно бес тут попутал: захотелось мне подделаться к этой самой кабатчице. И пошел я к кабаку…

Было уже поздненько, а вижу — в кабаке еще свет есть… Вхожу — баба одна… требую себе наливки… Приглашаю и ее разделить с собой компанию… Баба не отказывается — садится рядом. Сижу я это с ней, обнявшись, нашептываю ей, вдруг в кабак вваливаются человек десять наших строевых солдат.

— Эй! — кричит один, — Василиса! (кабатчицу Василисой звали). Подавай-ка нам скорей!

Василиса вырвалась от меня и бросилась исполнять требование солдат. Эх! Такая-то меня злость взяла, так бы, кажется, и задушил на месте этого солдатишку! Никогда и ни с кем до сих пор я не ссорился и не дрался, а тут руки так и чешутся!.. Сердце так и горит, так и горит — самому за себя страшно…

— А тебе, — говорю, — какое дело?

Встал я со скамьи и придвинулся к солдату, требовавшему выпивки. А кровь-то во мне так и кипит, так и кипит, — чувствую, что не совладаю с собой… А солдатишка еще пуще взъерепенился на меня:

— Да что ты, — говорит, — в самом деле, чиж паршивый, лезешь? Драться что ли хочешь?! Бей его, ребята!

Бросился он на меня… Ну, тут уж я не мог сдержаться!.. Мне словно даже любо стало потягаться с десятерыми.

— Ну, — говорю, — подходи!..

Бросились все на меня… Я куражусь над ними, будто сдаюсь… потом как двину их, так они от меня, как горох, и посыпались в разные стороны… Рассвирепел я… Схватил одного из солдат за ноги, да и ну им кружить вокруг себя!

— Подходи, — говорю, — кому жизнь не мила!..

А баба не испужалась, выбежала на крыльцо и давай «караул» кричать. Сбежался народ — много народу! Толкутся все вокруг меня, а взять не могут, потому остервенился я… Взял я в руки скамейку и грожусь: кто первый сунется — на месте прибью! Все — ни с места… Мало-помалу я стал приходить в себя…

— Расступись! — крикнул я на толпу, размахивая скамьей, толпа раздалась, и я пошел к стоянке.

— Кто это? — спрашивает про меня народ у солдат.

— Да это словно Кочуговский конюх, — отозвался один из них. — Он и есть, Елисеем звать. Уж и здоров же, леший его дери!

Пришел я домой, гости у барина все еще пируют. «Что мне теперь делать? — думаю я. — За это ведь не похвалят!». Осмелился я, вошел прямо в палатку, да и бух барину в ноги… Рассказал я ему по чести, по совести все происшедшее по порядку и слезно просил всех господ заступиться за меня… И, дай им всем, Господи, доброго здоровья, господа заступились за меня. Как-то замяли и потушили это дело!..

Так вот оно винцо-то — не ровен час, что может с человеком сделать!.. Чуть было убивцем не сделался! — вздохнул дедушка Елисей. — С тех вот самых пор и дал я себе зарок — никогда не пить водки! И до сих пор не пробовал ее и вкус-то в ней позабыл. Пивцо домашнее, грешный человек, люблю, попиваю по праздникам, так оно не хмельное, с него рассудка не потеряешь!..

Барин мой вскоре женился, вышел в чистую отставку и уехал жить с молодой женой в деревню, а меня захватил с собой, — полюбил меня, привык. Сначала я жил у него в конюхах, потом по моему пристрастию к лесу поставил он меня лесным объездчиком, — закончил рассказ дедушка Елисей.

В угодьях до последнего дня

Когда, бывало, мы, охотники, приезжали к нему на охоту, он обязательно сам нас всюду сопровождал и в лес, и в болота. Всю местность кругом он знал, как свои пять пальцев, и отлично знал, где больше водится дичи. Кроме того, он брал с собой своего любимого внука, Степку. Он надевал Степке через плечо ягдташ, и тот носил убитую дичь.

Брал он всегда и двухстволку свою, которую подарил ему когда-то барин. В душе, несмотря на свои лета, он оставался страстным охотником, и, если дичи попадало много, он, как милости, просил охотников дозволить ему выстрелить из-под собаки по дупелю или тетереву и большей частью клал дичь на месте.

Стрелял он в свое время замечательно хорошо, имел прекрасных легавых с барской псарни. Каждый день доставлял он барину к столу свежую дичь… В последнее же время он охотился только за зайчиками. Легавых у него уже не было, а была только гончая, тоже кровей барской стаи, большой красавец, чепрачный (с пятнами темного цвета в форме седла на спине и на боках. — Прим. редакции) кобель Добывай. Хоть уж и стар был Добывай — морда вся поседела, зубы повывалились, — но гонец был замечательный!.. Давали мы, несмотря на его старость, за него дедушке Елисею хорошие деньги, но он и слушать не хотел!

— Пока жив, ни за какие деньги не продам! — говорил он. — Вот умру, — тогда даром берите, только Степке щенка от него дайте!

Года за четыре до его смерти были мы у него на охоте с гончими. Он опять нам сопутствовал с ружьем, но взял уже с собой и палку с железным наконечником. Он сильно ослаб и ходил уже всюду, опираясь на палку. Несмотря на то, он в эту охоту убил пару зайцев и сам таскал их на себе все время.

Лес свой он знал прекрасно, все лазы заячьи были ему известны в нем превосходно. Если его не предупреждал кто-нибудь из охотников, он становился на лаз, втыкал около себя палочку, опирался на нее и… ждал… Если заяц выходил на него, бил его без промаха…

По рассказам его семьи, дедушка Елисей охотился и бил всевозможную дичь до самой смерти. На охоте же, должно быть, и простудился, слег в постель, с неделю прохворал и помер… И это человек во сто лет! Как тут не удивиться и не воскликнуть словами поэта: «Да! Были люди в наше время!.. Не то, что нынешнее племя…».

Федор Фриц, 1899 г.

Оцените автора
www.oir.su
Добавить комментарий