Урвавшись на часок от дела, я пошел побродить с ружьем по лугам, раскинувшимся между рекой Ревной и сосновым бором, который тянется грядой параллельно руслу речки. Луга эти кочковато-топки, с разбросанными островами мелочей ивняка, лозы, березы, черемухи, ольхи и мелкой сосенки и ели. Приволье тут всякой болотной птице, хорошо вальдшнепу, на которого я именно и покушался, да недурно и тетереву, — и заросль, и поляны, и почки, и ягодники.
ОКОНЧАНИЕ. ПРЕДЫДУЩУЮ ЧАСТЬ РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Было ровно пять часов пополудни. Я пробивал к мелкому березняку у опушки бора. Вспугнул на своем трудном пути несколько бекасов, дупелей и уток. Оставалось пройти саженей двести (менее 430 метров. — Прим. редакции), и до начала тяги я, конечно, успел бы их одолеть, несмотря на страшную топь. Но дойти туда мне не довелось: на одну из ближайших полян вылетел черныш и совершенно изменил мои намерения. «Недаром же ты это выпорхнул! — думалось мне. — Дай-ка поберегу!»
И я направился на токовище. Петух поднялся саженей за сорок (около 85 метров. — Прим. редакции) и улетел. Собравши наскоро ветвистого валежнику и хворосту, я живо сделал на поляне в кустиках «будку» и засел в ней. Вечер был тих, хотя и не особенно тепел. Примостившись в «будке» так, чтобы можно было удобно стрелять во все стороны раскинувшейся передо мной поляны, я почти был убежден, что без выстрела не уйду с поля… Но я ошибся…
Ровно в шесть часов посыпались из крепей и с бора тетерева, грузно опускаясь на поляну. Знакомое чуфыканье и задорное бормотание — стоном стояли кругом, заглушая сотни голосов «жильцов» болот и леса…
Погода стояла ясная, и я явственно видел надувшихся чернышей. Там и сям, распустя хвосты и блестя белоснежною подкладкою крыльев, выгибая шеи и злобно шипя, то ползком, то вприпрыжку, сходились драчуны-ратоборцы. Однако я не заметил особенной запальчивости: сойдутся, удар-два и разошлись. Даже большая часть петухов, чуфыкнув несколько раз, мирно гуляла по лугу, беспечно жируя.
Я сидел в «будке», все это видел, но ближе 200 шагов не сел ни один тетерев. Дальше ждать было нечего. С завистью поглядывал я в крохотный островок ивняков, около которого гуляли петушки и искренно сожалел, что незнание местности лишило меня возможности угадать центр токовища.
Случай, однако, заставил убедиться, что я не совсем был виноват. Мальчонка, прогнавший скотину, распугал тетеревов и дал мне возможность переместиться в ивняк. Через каких-нибудь десять минут тетерева вновь вылетели, но садились за 200—300 шагов, на другом конце поляны. Не тратя времени, я стал скрадывать и… опять разогнал птицу. Тетерева вылетели снова, вылетели на новое место…
Искренно сожалел я, что со мной не было моего малопульного карабина и убедился, что мужички-охотники не напрасно сетовали: птица, действительно, не облюбовала известного места и шаталась зря. Это было 19 числа апреля; 21-го числа я опять ходил туда же, и опять та же «удача», если не считать застреленного на тяге вальдшнепа.
По-прежнему тетерева бормотали в разбивку, и я не видал ни одной самки. Следовательно, самки сидели? Впрочем, не смею утверждать этого, потому что 16-го числа мая, в имении Клюссах, пастушки принесли тетеревиную самочку с ободранной спиной и переломленными крыльями, пойманную ими на гнезде; взятые под нею восемь яиц были засижены, — на выводе не ранее недели времени.
А может быть на вечерние токовища самочки не вылетают вовсе? Не берусь этого решать, потому что никогда прежде не бывал на вечернем току тетеревов, хотя, стоя на тяге, слыхивал их задорный бормот.
Из рассказов крестьяне-охотников видно, что несмотря на холода, тетерева оттоковали в первой половине апреля, и что птицы небито менее прошлых лет, так как чаще всего приходилось стрелять с подхода. К 20-м числам мая петухи совершенно примолкли и залипали.
Зарождение новой жизни
Охоте за рябцами на манку мешали постоянные ветры, и в самых угодных местах, настойчивому и опытному охотнику, не удавалось убивать более двух пар в утро. Спариванье прошло для них при самых благоприятных условиях, и 22 числа мая уже находили портков (птенцов. — Прим. редакции).
Да, быстро и споро вершит свое мировое дело матушка-природа! Всю весну напролет «суровилась», и прошла она у нас совершенно безгрозная. С 24 числа мая оттеплело, посыпали дождички, пошли в рост хлеба и травы, зацвели деревья и злаки, и, за исключением каменного дуба, все лиственные деревья оделись и леса приняли свой весенний, праздничный вид.
К концу мая отцвели сады и явилась завязь на землянике, грибов — совсем не слыхать, кое-где выколосилась рожь. Яровые посевы — овсы и ячмень, — идут порядочно, но травы всюду подгуляли. Не воден наш уезд, и весеннего половодья совсем не было.
Мерно и последовательно улегаются и смолкают звуки и тоны природы, зарождается жизнь. И в этом временном обычном затишье чувствуется мощная сила. Смолкли тетерева и бекасы, притихли лесные щебетуны — мелюзга и теперь вечерами в пышно одетом лесу царит благодатная тишь, охватывающая душу мягким успокоением.
Неумолкаемые трели соловья мелодично и звонко разливаются в тихом вечернем сумраке. Поздно мерно протянет над вершинами уснувшего леса вальдшнеп, да резко доносится с поля зычный и отчетливый бой перепела. Не снуют осиротевшие селезни, — заливали, а по болотам и заводням уже копошатся, жируя, утята.
Скворцы и дрозды давно вылетели из гнезд. Числа 23 мая я даже видел совсем на полете удода, а Илюшка, разоривший три гнезда ястребов, в одном нашел совершенно окрепших птенцов.
Пора — июнь на дворе. Июнь — месяц полного затишья перед всеобщим возрождением и теперь, пожалуй, смело можно сказать — не всегда далеко кулику до Петрова-дня. Дал бы Бог лето умеренное, да осень погожую, взамен окончившейся неудачливой весны. Будем же ждать с упованием, как всегда лучшей и милейшей поры, которая обновляет душу и хоть временно заставляет забывать житейские передряги, мирские печали и воздыхания.
Как весна обновляет природу, как гроза, с благодатным дождем, дает ей жизнь, так и охота воскрешает в нас с новою силой старую, но никогда не стареющую благородную страсть, и благо тому, кто не чужд этой страсти…
Мы, охотники, — любим осень, наша осень — всегда впереди и ждем мы ее без страха и трепета, не чуждые надежды, восторгов и упований. Как говорится, «глядим вперед мы без боязни». Что ж? Вперед — значит, ближе к цели!
Мы достигаем нашей цели, а многие ли могут похвалиться этим жизненным благом? Многие могут сказать, что они испытывали полное жизненное довольство? Нет, немногие, и да будет благословенна наша безупречная охотничья страсть!
Дмитрий Вилинский, город Новозыбков, Черниговская губерния, 31 мая 1884 г.
