Раннею весною с «круговой уткой». Часть вторая

Деревня Шапкино лежит в семи или восьми верстах от города на Волге, которая от города делает к ней крутой поворот на юго-восточную сторону, и этот путь нам предстояло проплыть по прямому направлению на утлой ладье. Конечно, не всякий бы решился на подобную прогулку в весеннее время, но истинный охотник не трусит пред неудобствами, а опасность придает ему еще больше энергии…

Раннею весною с «круговой уткой». Часть вторая
Охота на селезня. Фото_by Mr. T in DC@FLICKR.COM

ОКОНЧАНИЕ. НАЧАЛО РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.

Таков был и Никита Комель: на мое замечание, что лодка неблагонадежна, он лаконически ответил: «Ну, вот еще!». И мы, отвязав лодку, сели в нее и быстро помчались по бурному течению матушки Волги.

Добрались

…Пристали к возвышенности. Забрав свои вещи, мы вышли на берег, подальше от воды оттащили ладью и отправились с Никитою выбирать для шалашей места. Пройдя от лодки шагов пятьдесят, я заметил очень отлогий берег — три четверти аршина (свыше 50 см. — Прим. редакции) глубины вода на 50 шагов от возвышенности.

Место было вполне удобное, тем более что постройку шалаша значительно облегчал куст нескольких молодых елей, расположенных недалеко от воды; не рассчитывая на лучшее, я занял это место и решил перенести сюда атрибуты своей охоты. Устроив все, я отправился к Никите, но, не успев сделать десяти шагов, услыхал стук его топора: это Комель энергично принялся за постройку своего шалаша.

— Что же вы-то, сударь. Ведь пора-с, как бы сказать! — встретил он меня.

— У меня, Никита, уж готов шалаш! — ответил я. — В маленьком ельничке у камня, недалеко отсюда.

— Эх! Поторопился… Даром работал только! — негодовал он. — Надо, видно, отойти еще подальше, вот тогда перелет у нас друг к другу будет, — и, торопливо шагая, он отправился дальше. Когда Комель сделал свой шалаш, тщательно закрыв его верхнюю часть еловыми ветвями, мы возвратились к оставленной лодке, взяли уток и расстались с пожеланиями удачной охоты.

Пернатые «сирены»

Не успел я забраться в свой шалаш и высадить на воду утку, привязанную к кругу, как со стороны шалаша Никиты послышался крик утки: сначала редкий, с маленькими паузами, потом страстно учащенный (так кричат они, когда их ловят), где-то послышался хриплый свист, и над самым моим шалашом промчался селезень; еще раз крякнула утка, и громкий выстрел далеко раскатился в тростнике над зеркальною поверхностью поливы.

От шалаша Никиты поднялся густой дым, до моего слуха доносилось бульканье чьих-то шагов по воде, и снова все стихло.

Солнце скрылось за отдаленным лесом, только заря, красная, как зарево пожара, окрасила своим пурпуром дремлющие воды и положила легкий отпечаток на темно-зеленом фоне соседней еловой рощи. Где-то просвистела птичка, и снова ни звука.

Вдруг как-то неожиданно закричала и моя утка, ей отозвалась Никитина, и началась горячая перекличка. Селезни пронеслись мимо, делали круги, спускались, намереваясь сесть, и снова, как бы чего пугаясь, носились мимо, издавая свои обычные крики. Наши утки горячились еще более, и все это сливалось в общий хаос, от которого сердце молодого охотника готово выскочить из груди, и, если оно не успокоится, промах неизбежен в большинстве случаев.

Наконец, и к моей утке спустился красавец-селезень; как камень, он плюхнулся в воду, страстно пошевеливая хвостиком, несколько повертелся на поверхности и, опустив клюв с вытянутой шеей, как щука, ринулся к утке, но меткий выстрел положил его на полдороге к блаженству.

Добрых полчаса раздавались еще наши выстрелы. Наконец, солнце совершенно село, и мы решили прекратить нашу забаву. Охота действительно оказалась очень удачною: мы с Никитою убили десять селезней, и оба поровну.

— Не отправиться ли нам, Комель, теперь в Шапкино. И на боковую ведь пора: рано вставать надо!

— Э, полноте-с, сударь! Этакая благодать, как бы сказать, а вы в деревню-с! Клопов да блох что ли не видали? А мы вот, как бы сказать, палюшечку разожжем-с побольше, да чайку изопьем, да закусим, чем Бог послал, и спать у огонька-то! А то — в деревню, Бог с ней, с деревней-то!

Потолковав об охоте, мы попили чаю, чередуясь кружкою, закусили и, надев теплые сапоги, улеглись спать, когда от костра остались одни красные угли. Наш сон, конечно, был чутким, и мы проснулись еще до рассвета.

Старый друг… лучше новых двух?

… Комель, взяв корзину с уткою, заметил, что «пожалуй, как бы сказать, и отправляться пора-с!». Согласившись с этим, поспешил и я засесть в свой шалаш.

Сквозь пушистые ветки елей просвечивало серовато-голубое небо, и под ним уже носились чайки, на далеком востоке поднималось трепещущее золотое солнце, утренней зарей слегка окрашивая местность. Птички всевозможных пород своим пением оглашали рощу, и, как бы им вторя, в топких болотах на перебивку квакали дружным хором лягушки.

Напрасно кричали наши круговые утки; селезни хотя и откликались им изредка, но почему-то не летели.

Просидели мы с Никитою добрый час, прежде чем терпение наше вознаградили выстрелы. Я убил одного селезня, а по другому, который истощил мое терпение, носясь над шалашом и уткою, я сделал промах. Показавшееся уже солнце снова скрылось в тучке, и весь горизонт неба подернулся сероватой дымкой. По веткам еловой рощи начал пробегать легкий ветерок, и птицы затихли.

Показался Никита; он нес пару убитых им селезней и все принадлежности охоты.

— Не предвидел, как бы сказать, — заметил он и добавил: — Нам, сударь, теперь отправляться-с бы не мешало к домам, неравно дождь пойдет!

И на самом деле уже несколько капель упало на мою поддевку. Спустили на воду мы с Комлем лодку и отправились в обратный путь. Трудно было работать веслами против сильного весеннего течения Волги, и поэтому, удваивая путь, мы пробирались домой по поливе между кустарниками разбросанного тальника.

Когда же мы, измученные, проплыли три четверти пути, солнце снова показалось на горизонте, тучки рассеялись, и над нами было голубое небо.

Несмотря на не совсем удачную охоту при утренней заре, все время пути Никита был в восторженном состоянии духа от своей новой утки.

— Не думал, не думал! — говорил он. Но все-таки, вспоминая минувшее (он говорил без умолку), не один раз вспоминал убитую Калистратом утку.

— Да как же это случилось, Никита? — спросил я.

— Как случилось! Очень просто-с. В те поры мне на Фоминой неделе, как бы сказать, захворалось, а поохотиться-то не терпится: дай, думаю, хоть недалече схожу-с! Взял это я утку, ружье и направился на Рыльбовскую низину.

Пришел это я на болотину-то и вижу, как бы сказать, шалаш готовый стоит, а никого нет-с. Спустил на круг утицу и сижу; утка закричала… Вдруг: бух!.. Важно, говорю я, кто это? Ведь утка круговая! Выходит это, как бы сказать, Калистрат Павлов. «Я, говорит! Уж ты, Никита, извини — отдам что следует!..». Делать, говорю, нечего, когда уж убил, как бы сказать, ненароком!

Пошел я к его шалашу. И дивное дело-с, охотится-то Калистрат Павлов без утки в подсидку, а шалаш-то у него сделан, как бы сказать, из зеленого коленкору с тремя окошечками на воду. Амбразура настоящая. В шалаше привешен у него фонарик и псалтырь лежит. Это он, изволите видеть, придет до свету, зажжет фонарик и читает, а заслышит уток и прицеливается; а там уж после придет работник его, как бы сказать-с, заберет все и унесет домой, а сам он в лавку-с.

Лодка подплывала к берегу; от Рыльбова послышался выстрел.

— Вон он попаливает, кажись! — кивнул головой Никита.

Так началась и кончилась наша первая в том году охота «на круговую утку». Условившись о следующем свидании, мы расстались с Никитою, довольные друг другом.

Николай Дьяконов, 1901 год

Этот рассказ был опубликован в нашей газете «Охотник и рыболов. Газета для души» в марте 2013 года.

Оцените автора
www.oir.su
Добавить комментарий