Можно ли сравнить охоту русскую с охотою польскою, в местностях пограничных с Пруссией, на крайнем западе нашего обширного государства? Да и вообще, можно ли сравнить самого русского охотника, удалого, не знающего устали и покоя, с польским «мысливым», вооруженным мелкокалиберною двустволкою, охотящимся у себя во владениях не чаще нескольких раз в году и заранее рассчитывающим, сколько и где можно ему положить той или другой дичи?
Не знаю, согласится ли со мною читатель, познакомившись с настоящим очерком, но я, отдавая должное охоте польской, все же предпочту ей охоту нашу, великорусскую, бесшабашную, некультурную… Ближе она мне к сердцу, сродственнее, более подходит к остальным условиям жизни, в которых мы взросли и поныне обретаемся…
Пара отступлений
Впрочем, спешу оговориться: я знаю хорошо лишь самый крохотный уголок Царства Польского, именно один северо-западный угол, вдающийся в Пруссию, страну, как известно, образцовых хозяев на каждом поприще: земледельческом, промышленном, охотничьем и даже политическом…
Не касаясь, конечно, последнего, наши пограничные поляки многое переняли у своих прусских собратьев: переняли, перенесли на свою почву, взрастили и, конечно, видоизменили: не те условия, не та жизнь, не то прошлое, а, тем более, настоящее… Вот именно эта борьба между подражанием всему германскому и уступками местным условиям и характеризует положение каждого вопроса в крае, в том числе охотничьего.
Сделав одно отступление, не зачем избегать другого, а последствием этого явится небольшая лекция полуюридического содержания.
В Царстве Польском существуют сервитуты… Наверное, только самая незначительная часть читателей знакома с этими учреждением, да и то больше сохраняя память о нем из старых, заброшенных университетских записок. К тому же и сервитуты римские не вполне совпадают с польскими, но крайней мере, по своему внутреннему значению.
Польские сервитуты — это право крестьян на пользование лесными и пастбищными угодьями на землях помещиков, их бывших вотчинников. Для поправки строений им предоставлено право получать из лесу определенное количество бревен, досок и прочего, на изгородь жерди, на подстилку для скота право сгребать в лесу мох, опавшие листья и хвою, на топливо право собирать сушняк, валежник, копать пни, вырубать можжевельник и ломать сучья и ветки и притом не только руками, но, в весьма нередких случаях, при помощи особенного орудия — «кульки».
Речь идет о тонкой жерди, доходящей иногда до восьми и более саженей длины (свыше 17 метров. — Прим. редакции), на конце которой прикреплен массивный железный крюк, остро отточенный и вытягивающий от трех до десяти фунтов весу (от примерно 1,2 кг до 4 кг. — Прим. редакции). Такое орудие прислоняется к дереву, чуть не общими усилиями целой крестьянской семьи, им захватывают у основания самые высокие и толстые ветви — до 30 дюймов (около 7,6 метра. — Прим. редакции) в обводе, а иногда и макушки, и слегка надрубают их. Потом кульку переносят к концу ветви и тянут вниз. Подрубленная ветвь поддается мало-помалу усилиям и, цепляясь за соседние деревья, падает на землю.
Я нарочно, для большей наглядности, привел пример самого хищнического сервитутного пользования. Местные представители закона, комиссары по крестьянским делами, строго преследуют его, ограничивая длину кульки четырьмя — десятью аршинами (от 2,8 м до 7 метров. — Прим. редакции) и разрешая, вместо железных наконечников, одни только деревянные, — под угрозою признания в пользу владельца леса вознаграждения с крестьян, допустивших порчу леса.
Но… вышеописанные кульки и теперь еще процветают во многих имениях, уменьшая лесное богатство края. В иных имениях сами владельцы, не справившись с упорством крестьян, как бы махнули на них рукою. В других крестьяне, постоянно платя весьма значительные штрафы, — продолжают злоупотребления чуть не до продажи своих усадеб с публичного торга…
Удручающие картины
Сердце сжимается за глупость, упорство человеческое, а обезветвленные до самых макушек деревья уныло покачивают ими, как бы жалуясь природе на свои раны, на свое увечье… Беда тому молодому леску, по которому нагулялась беспощадная кулька: дерево перестает правильно расти и нередко сохнет…
Чтобы несколько рассеять то грустное впечатление, которое, наверное, произвели на читателя последние строки, спешу отметить, что, как ни вредны для лесов сервитуты, тем не менее последним обязана Польша сохранением лесов: не будь сервитутов, они давно бы чуть не все были вырублены, при страшной дороговизне в той местности древесного материала.
Между тем, по существующим законам, лесовладельцы имеют право эксплуатации своей собственности, обремененной сервитутами, лишь при условии правильного хозяйства, обеспечивающего крестьянские права. Не им ли, таким образом, обязана Польша и климатом своим, и тем, что Висла не в конец обмелела, и даже охотою своею на коз и кабанов, которою поляки так кичатся?!..
Другой вид польских сервитутов, — пастбищный, заключается в праве крестьян пасти свой скот, обще с помещиком, опять-таки в лесу, на лугах, по скошении травы, по паровым полям, по жнивьям и, сплошь и рядом, по клеверным полям, выгонам и болотам. Не касаясь очень важного вопроса, насколько пастбищный сервитут препятствует правильному ведению и улучшению сельского хозяйства, заметим лишь, что он крайне вредно отзывается на лесах.
Хотя законом и воспрещается пастьба в заказниках, то есть в молодом лесу, не достигшем возраста от девяти до пятнадцати лет, тем не менее нагон туда крестьянами скота, при малейшем недосмотре, вовсе не составляет редкости, и скот, обгрызая свежие макушки и побеги, раз навсегда портит целые участки леса, делая их негодными даже на дрова.
Обгрызенное деревцо перестает расти в вышину и даже самый ствол его мало утолщается; чуть не от пня появляются толстые корявые ветви, крайне пушистые, и деревцо принимает вид кустарника. Подобные участки разрастаются иногда так густо, что трудно и продраться сквозь них, точно тем сама природа мстит за преждевременное посягательство на лучшую свою красу…
Грустное впечатление производят польские леса на каждого пришельца с русского Севера: нет той чащи, той глуши, нет той причудливо дикой обстановки, которая так влечет, так манит к себе: либо видишь леса испорченные, полуоголенные, с тщательно выбранным буреломом и сплошь истоптанные скотом, — либо, там, где заведено уже правильное хозяйство, целые площади засажены, правильными рядами, молодняком, который, так и кажется, не сегодня завтра выпасут крестьяне…
Выбор подходящего времени
Познакомив читателя с польскими сервитутами, предлагаю ему самому стать в положение охотника — владельца имения, обремененного такими сервитутами. Раза два в неделю леса оглашаются страшными криками: крестьяне целыми семьями и селениями и, весьма нередко, в сопровождении дворовых собак, въезжают в лес с телегами, перекликаются, ломают ветви, сгребают сушь, вырубают можжевельник, эту настоящую заячью крепость и лисий притон.
Конечно, все, что только есть живого в этой части леса, перебирается в другую. В следующие «гаевые» дни («гаевым» у нас называется тот, в который крестьяне имеют право входить в лес за сервитутом. — Прим. автора) то же самое творится в других частях леса и животные снова откочевывают оттуда.
Хорошо еще, коли леса большие и есть куда дичи перебираться на время погрома, а если малые, то все козы, зайцы и лисицы, не говоря уже о кабанах, все выселяется и ищет более спокойного убежища, преимущественно лесов от сервитутов свободных, где владельцам их посчастливилось войти с крестьянами в разрешаемые законом добровольные сделки о замене сервитутов на земельный надел.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
С. В. Безобразов, Санкт.-Петербург, март 1884 г.
