Девушки нередко собираются, затевают танцы, игры, ездят за фруктами, ягодами, но всегда под строгим надзором. Любовь к щегольству у них развита сильно: одна другую старается превзойти богатством одежды.
ОКОНЧАНИЕ. НАЧАЛО РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Нарядный костюм их состоит из шелковых шаровар красного или желтого цвета, шелковой сорочки другого цвета, короткого бешмета, сделанного из атласа или бархата, с широкими откидными рукавами, концы которых вышиты золотом или серебром. Бешмет делается по талии, а на груди застегивается серебряными пряжками. Поверх короткого надевается другой, длинный бешмет, но без рукавов, с большим вырезом на груди.
Талию охватывает серебряный пояс. Ноги обуваются в «чевяки», вышитые серебром. Головной убор заключается в высокой шапке, отделанной сплошными галунами. Поверх набрасывается тюль в виде фаты.
Девушка, по выходе замуж, лишается всех общественных удовольствий: ей уже нельзя петь, танцевать, заниматься музыкой… Одни княгини пользуются правом бывать в гостях, в обществе мужчин и принимать у себя с открытым лицом.
Для женщины большое утешение и радость, когда есть дети и чем больше, тем лучше, в особенности мальчиков. Рождение мальчика всей семьей приветствуется с восторгом; тотчас по появлении его на свет, одна из старух бежит оповестить родных и знакомых о рождении будущего джигита. Далее сам отец чуть ли не каждому встречному рассказывает о своем счастье, посланном ему Аллахом!
Зато полная апатия у отца при рождении дочери: он молчит, как бы стыдится. Доля кабардинской женщины тяжела и безотрадна: на ее руках буквально вся хозяйственная часть, даже возделывание огородов и уход за домашней скотиной.
На ее обязанности лежит одежда мужа, детей, подготовка сукна для черкесок, выделывание курпеев для папах и шуб, валяние бурок, потников, войлоков, шитье чевяк, наговиц, делание галунов, для украшения одежды, вышивание золотом и серебром. Положительно за весь день нет минуты праздной.
Отличие женщины интеллигентного общества заключается только в том, что она не принимает участия в черных работах. И вот за такое трудолюбие, внимание, заботливость о семье, она в ней чуть ли не последняя спица в колеснице…
Всякое проявление воли, ума, рассуждение, строго запрещается. Ей даже ставится в вину непроизводительность, и не принимается в соображение — она ли причиной тому. Случалось, что за одно это женщину возвращали к родным…
Захватывающий вид
Только на третий день нам удалось уехать со свадьбы. Возвратившись, мы тотчас взяли охоту и отправились ночевать на «кутан», лежащий верстах в девяти (около 9,6 километра. — Прим. редакции) от аула, вблизи которого предполагалось встретить много зверя. Местные жители при доме держат только необходимое число скота, остальной же скот отправляют в горы, где, выбрав тихое укромное место, изобилующее водой, строят загоны и помещение для стерегущих. Такое место носит название кутана.
Ночь провел я плохо — не спалось… Когда я вышел, заря уже занялась. С долины, где протекала река Урух, несло сыростью… Прелестный вид невольно обратил мое внимание. Три горы представляли собой неправильный треугольник, в центре которого был устроен кутан.
Из-под подошвы одной, вертикально стоящей горы сочился ключ, прихотливо извиваясь, и впадал в Урух, который шумя, бушуя, с головокружительной стремительностью несся, налетая по пути на кое-где разбросанные громадные камни, и с глухим треском ударялся о них.
На мгновение волны, пенясь, образовывали белый гребень, затем рассыпались на бесчисленное множество струек. Одни как бы скользили по поверхности камня, другие обегали его и, соединившись, снова неслись…
Вдоль берега, по ту сторону Уруха, «толпились» горы, покрытые густым лесом, с разнообразнейшими по форме вершинами. Казалось, что вот-вот за ними скалистый хребет гор, который как бы цепью охватил горизонт, блестя бело-розовым светом восходящего солнца… Я засмотрелся и не слыхал, как подошел Прокофий.
— На что это Вы смотрите, уж не зверя ли оглядели?
— Нет, Прокофий, дело не в звере. Посмотри на горы, как они красивы!
— Есть на что глядеть! Чего другого, а этого добра много по всему Кавказу! Вот есть ли в них зверь-то?! Хотя по этаким трущобам ему надо бы быть! Ишь, балка на балку насела!.. Зверю есть где покормиться, да и погулять… Места больно хороши — не стать занимать! Чего же стоять-то? Надо идти…
В поисках зверя
Во дворе шла суматоха… Собирались… Несколько лошадей было уже оседлано, других седлали. Посреди двора стоял А., отдавая приказания. Нас собралось восемь человек с ружьями, пять смычков гончих, при них четыре человека.
За целое утро охоты, всего было убито один козел и одна коза. Положительно ничего не находили, а между тем встречавшиеся копны сена были в иных местах съедены, раскопаны, повсюду валялись свежие «шевячки», что служит верным признаком пребывания оленей и коз.
Приятель мой из себя выходил… Чего уж он только не приискивал, стараясь объяснить, почему нет зверя. Наконец, начал обвинять собак.
— Быть не может, чтобы оленей не было! Не далее, как вчера их видели… Куда им деться?! Как хочешь, а твои собаки ровно ничего не стоят! Они оленей верно не гонят…
— Да за что ты коришь собак? Разве в балках, где мы были, видел кто оленей?
— Ну ладно, сейчас увидим, как-то они погонят… Вот здесь всегда встречают оленей.
Мы подъехали к балке, казавшейся страшным котлом. Бока ее поросли исполинской величины чинарами, дно было покрыто мелким лесом и частым кустарником. Я сел на указанное мне место за чинаром, вблизи которого был страшно глубокий, обрывистый овраг, густо поросший кустарником. Внизу протекала речка, взглянешь вниз, так сделается как-то жутко.
Как раз против меня, по другую сторону оврага, под громадным чинаром, вырванном бурей, конец которого при падении захватил часть оврага, поместился один из местных жителей. Нас друг от друга разделяла пропасть, на расстоянии нескольких саженей. Вправо от меня, на самом шпиле, устроился Прокофий.
Вид на горы с того места, где я сидел, поражал своей дикой красотой. На голубом фоне масса скал, лепясь одна на другую, обрисовывались с поразительной рельефностью. Казалось, что они сейчас за балкой. А некоторые шпили снегового хребта положительно ослепляли своим блеском.
Мгновения азарта и восторга
Внизу послышался басистый голос Скворца; к нему подвалили… Пошла потеха! Сердце сильно забилось. Направление голосов приняло как будто сторону соседа, но было еще далеко, а сосед, по-видимому, что-то заметил, приподнял ружье, начал целиться…
Раздался гром выстрела, и не успел рассеяться дым, как из чащи выскочил громадный секач, с торчащей щетиной, сверкающими глазами… Надо было видеть это чудовище! Заметив охотника, он бросился на него. Сосед припал под чинар…
Наскоро прицелясь, я выстрелил, но плохо попал. Секач, пыхтя, с яростью понесся на меня, не заметив, в бешенстве, обрыва… И полетел вниз.
А гон между тем становился слышней… Вот повернул в мою сторону… Положительно гнали ко мне… Лес с каждой секундой оживлялся восторженными голосами собак. Мурашки заходили по телу, сердце сильно защемило…
В кустах послышался треск… Выскочил рогаль, а за ним еще несколько штук. Я выстрелил… Рогаль, сделав прыжок, упал; остальные бросились вправо. Вскоре раздались два выстрела, раз за разом и до меня долетел радостный голос Прокофия.
Прирезав рогаля и отдав его кабардинцу, бывшему при гончих, я направился к Прокофию. Он стоял с длинной хворостиной, покрикивая на собак, возле него лежал олень.
— Ну, молодец, Прокофий!
— Покорно благодарим-с. Лишь бы Господь не оставил… Не посрамимся перед Азией! — хвастливо сказал он. — Ваша милость стреляли?
— Я убил немного побольше этого. Второй выстрел ты по нему сделал?
— Да по нем же. С первого только перешиб ногу, ну а со второго — полетел через голову. А уж как хитро в него попасть в кустах… Жгет, ровно молонья… да видно супротив пули ему не бегать, — ее только надо пустить верно, а то хоть кого догонит!..
Подъехал А.
— А ты что сделал? — обратился я к нему.
— Моя очередь завтра, а на сегодня хватит и этого! — весело проговорил он. — А собаки твои плохи!
— Чем? — спросил я.
— Да как же? Им надо гнать на меня, а они, черт знает куда погнали…
Н. Шишкин, 1884 г.
