Первый способ не представляет особенных трудностей и больше всех других, поэтому, доступен. При охоте по мелкому снегу вся суть дела заключается прежде всего в выслеживании зверя. Охотник идет по следу, разбирая его как можно осторожнее, и самая охота начинается со свежего следа.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Обыкновенно, напав на свежий след, опытнейший охотник ведет других и все его дело заключается в разборке следов, между тем как другие стараются вовремя «углядеть» зверя. Коль скоро зверь открыт и еще не заметил охотников, то здесь уже употребляются разные
хитрости для того, чтобы окружить его. Начинается скрадывание, и зверя, при удаче, окружают.
Если зверь на болоте, то вся штука состоит в том, чтобы «замять» его и тогда уже в волю потешиться!.. И какие в это время случаются охоты! Сколько переживаешь самых разнообразных ощущений, надолго уносясь в другой более приветливый мир, не имеющий ничего общего с житейской пошлостью, — отрешившись на время от дрязг «суетного бытия» и повседневной жизненной прозы!
Одни воспоминания об таких минутах доставляют отраду и утешение в серенькой, обыденной человеческой жизни. В особенности памятна мне первая моя охота по мелкому снегу.
Главная страсть
Отлично помню серый октябрьский день, когда на промерзшую землю, покрытую вершковым (около 4,5 см. — Прим. редакции) слоем снега, напала легонькая порошка сухого, мелкого снежку. Как сейчас помню, я смазывал свою винтовку «турку» системы Пибоди-Мартини, собираясь поохотиться по порошке, пока не оглубел еще снег — на зверя, как пришел Иван, мой учитель охоты с подхода на крупного зверя — лося и оленя.
Личность Ивана, как охотника на все руки, достойна внимания по своей оригинальности. Человек этот по виду не старый или, по крайней мере, хорошо сохранившийся, лет около 50, довольно высокого роста, широкий и ожиревший, с добродушным и симпатичным лицом, обросшим густой, окладистой русой бородой, в которой, несмотря на пять десятков лет беспорядочной, бродячей жизни, самый внимательный глаз наблюдателя не найдет ни одного седого волоса.
Ленив он непроходимо: нарубить дров для него — это совершить подвиг. Этот человек, прежде всего, раб страстей своих, а особенно охоты. И сколько охота унесла у него силы, сколько она ему натворила бед и разных напастей, сколько штрафов переплатил он на своем браконьерском веку!
Вовсе не склонный к крестьянской работе и хозяйству, он все свободное от работы и пьянства, которое сильно увлекало его в годы молодости, время проводил на охоте. Охотился он в полном смысле слова до упаду. Однажды в погоне за оленями до того увлекся преследованием, что в виду оленей упал в снег без чувств. Очнувшись же, вскочил и опять пустился догонять удравших оленей!
На двадцать первом году жизни попал он в солдаты, а по истечении срока службы какими-то силами небесными получил место кочегара и в скором времени дослужился до помощника машиниста на железной дороге. Получал хорошее содержание, но скука по родине и еще больше по охоте взяла верх и, он, бросив все, отправился домой, где хотел только погостить, да отвести на охоте душу.
Но «человек предполагает, а Бог располагает». «Охота одолела» и он остался жить в своей деревне, и, так как ему удалось сберечь от железнодорожной службы немного деньжонок, то, не работая ровно ничего, он и жил до сих пор только охотой и рыболовством.
Да не подумает читатель, что это охотник-промышленник — нет, далеко нет. Это настоящий охотник, охотник по страсти и по признанию, хотя он и продает излишки от добычи. Да едва ли в наше время, когда охотников чуть ли не столько же, как и дичи, может существовать охотник-промышленник в строгом смысле слова!
Познакомился я с Иваном тотчас же по приезде в деревню. По неимению квартиры от крестьянского общества для остановок лиц служащих на государственной службе, мне была рекомендована старостой квартира у Ивана — бездетного. Прожив у него три дня, я успел с ним поохотиться на тетеревей с подъезда и зайчишек. С тех пор мы сделались друзьями…
Заманчивая перспектива
Так вот, вваливается ко мне Иван и говорит своим, несоответственно внушительной фигуре, мягким, звонким голоском:
— А что, Ваше благородье, порошка-то больно уж гожа! Оленей надо бы поглядеть. На Шумском (болоте), сказывают, больно много. Я мекаю — пострелять-то добьемся.
— А кто говорил-то, что много?
— Да Осип известие прислал. Заутро ждать на Шумке, где стражнический дом, станет.
Перспектива пострелять оленей или даже посмотреть их всегда казалась мне особенно заманчивой и предложение Ивана в данную минуту, как нельзя больше, согласовалось с моими желаниями. А потому я тут же и решил без всяких проволочек воспользоваться таким подходящим случаем.
— Поедем, непременно поедем и сейчас же, а то, пожалуй, навалит, снегу и тогда прощай олени.
— А в койким часу ехать? На ночь то, я мекаю, на Шумке надо быть, а завтра чем свет и выходить. День-ат небольно долог — не поспеть и сойти (выследить) —хвать и ночь.
Как ни неприятен казался мне ночлег на Шумке, но это являлось неизбежным, и я должен был примириться с обстоятельствами.
— Ну, на ночь — так на ночь, а все-таки ехать надо, — решил я. — Так ты не мешкай, собирайся!
— Да я готов, только вот пуль накатать и сряд весь. А как бы Ваше благородье Вашей бы двустволочки? — просит он, по народному обычаю почесывая за ухом.
— Что ж бери, разумеется, она лучше твоей-то «палилки».
— Да мое-то бы тоже ничево, да, вишь, замок-ат не стоит, не знай, что и приключилось.
— Ну вот тебе — бери, — говорю и отдаю ему свою тульскую двустволку. — Да катай пули, а я, тем временем, пообедаю и махнем на Шумку.
Пообедав поплотнее, собрав все нужное и приготовив все, могущие понадобиться, мелочи, я наконец вполне готов не только на Шумское, но хоть в Америку. Проверив, все ли взято, я прилег и тут-то неотвязные думы, быстро и непоследовательно сменяясь одна за другой, рисуют, в расходившемся воображении, картины самого замысловатого и разнообразного содержания.
Воображение разыгрывается все больше и больше, час от часу. Картины становятся фантастичнее, а вместе с тем смутнее и, Бог весть куда переселило бы меня воображение, если бы не подоспевший как раз вовремя, чтобы не дать мне окончательно заснуть, Иван.
Теперь это не тот уже Иван, беззаботный и ленивый. Он помолодел лет на десять, как будто «балахон» (кафтан из белого холста, обыкновенно надеваемый охотниками на зверя для того, чтобы не так скоро заметил, иначе называется «шушпан»), в который он облачился поверх рваного полукафтана, чуть не ползущего, помимо воли хозяина, с его широких плеч, — переродил своего владельца. Теперь он совсем весел, в своей тарелке.
Р. Кодосовский, Нижегородская губерния, Макарьевский уезд, деревня Новая, 1884 г.
