В этом месте от окраины болота, поросшей довольно частым, невысоким, мешанным леском, врезывалась языком в болото полоска леса, сильно вырубленная. Я повернул на эту полоску, засоренную вершинками срубленных деревцов, сучьями, брошенными и почерневшими жердями. На ней местами виднелись и кучи хвороста.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Есть сигнал!
Идем, не спеша, по этому месту. Собака идет, как и прежде, помахивая хвостом и обнюхивая то тот, то другой комочек земли… Вдруг, на одном из таких мест, она несколько позамешкалась и пошла тихо, осторожно, продолжая внимательно разнюхивать, а я, само собою разумеется, с радостью поспешил к моей собаке и пошел следом за ней так, чтобы в каждый момент быть готовым наступить на волочившуюся по земле веревку, привязанную к ее ошейнику…
Собака подходит к куче хвороста и останавливается. Я становлюсь сзади нее, наступив ногой на веревку и всматриваюсь в кучу хвороста, желая рассмотреть, что такое могло там привлечь внимание моей собаки, но ничего рассмотреть не могу. «Только бы не зайчонок!» — думается мне в эту минуту!
Оглянувшись назад, я увидал, что мой Фома сидит в отдалении на кочке и преусердно собирает и кушает бруснику. Крикнуть ему и позвать к себе я не решился, чтобы преждевременно не спугнуть того, кто притаился под хворостом.
Нечего делать — пришлось самому нагнуться и взять веревку в руки и смотреть попеременно, то на собаку, то на таинственную кучу хвороста. Перебирая веревку руками так, чтобы она была почти натянута, подходя вплотную к собаке и осторожно наклонившись, я начинаю оглаживать собаку. Она не шелохнется: замерла, вытянувшись на стойке.
Стоим мы так уже несколько минут. Собаку начала пробирать нервная дрожь и у нее побежала слюна, а Фома все ко мне не подходит и мне некому передать веревку. Приходится привязать веревку к пришитому к моему поясному ремню кольцу. Снимаю со спины ружье и беру его в руки.
Получай, голубчик!
Приняв эти предосторожности, я отхожу от собаки немного влево и опять начинаю рассматривать, кто затаился под хворостом и, наконец, усматриваю красные брови тетерева… Так вот какой голубчик затаился от собаки!
Лежит тетерев плотно — значит, не совсем перелинял! Опять подхожу к собаке, но уже почти к самой ее морде и едва только я пошуршал ногой, как тетерев выскочил и потянул, сначала прямо, довольно низко, а потом круто повернул влево и стал подниматься кверху.
Отпустив его шагов на пятьдесят, я спустил курок, и тетерев наискось пошел книзу и упал от меня шагов за сто. Посмотрел на собаку: она стоит на том же месте, но глядит туда, где упал тетерев. Позвав собаку к ноге, я стал заряжать правый ствол, а в это время подошел ко мне Фома.
Сделав ему замечание, за то, что он не подошел ко мне, когда собака была на стойке и выслушав его соображения насчет того, какая должна быть в будущем моя собака, судя по первому опыту над птицей, я приказал ему идти вместе со мной к убитому тетереву, но только что я сделал шаг, как почувствовал очень сильную боль в левой ступне.
Несмотря на это, я все-таки дотащился до убитой дичи. Собака опять сделала над ней стойку, опять я собаку выдержал. Подошел вместе с ней медленно, шаг за шагом, к тетереву, взял у нее из-под носу первую найденную ею дичь, дал ей из рук вдоволь нанюхаться этой для нее новинкой и потолкать несколько раз носом над хвостом птицы, что она, как и многие другие собаки, делала с особенным удовольствием, облизываясь.
Первые симптомы
Я положил тетерева в ягдташ, сел на кочку… но, странное дело, меня как будто стало тошнить, а боль в ноге стала увеличиваться! Просидел я на кочке, не шевеля ногой, минут с двадцать: ни боль в ноге, ни тошнота не унимаются, а Фома очень флегматично сбирает бруснику и набивает ею себе рот…
— Фома, а я должно быть ногу-то себе ушиб о камень, поворачиваясь быстро при прицеливании за тетеревом?
— Да там и каменьев-то нет, — отозвался он, прожевывая бруснику.
— Ну так, вероятно, я при таком повороте вытянул сухожилье?
Фома посмотрел на меня, почесал себе спину и опять принялся за собирание брусники.
— Поедем-ка лучше, Фома, домой: я ходить не могу. Сходи за телегой и приезжай сюда за мной.
— Сюда на телеге не проедешь: надо туда к горе идти.
— Ну пойдем, — сказал я, вставая. Но сделавши несколько шагов, почувствовал такую ужасную боль в ноге, что невольно остановился. — Ступай ты один, Фома, к телеге, возьми мое ружье, патронташ и ягдташ и постарайся подъехать на ней, насколько окажется возможным мне навстречу, а я себе на всякий случай вырублю толстую палку и пойду, упираясь на нее.
Достав из ягдташа мой большой охотничий нож и вырубив себе палку, я отпустил Фому за телегой и остался один на болоте, со своей молодой собакой.
Пошел я по болоту, как хромой, упираясь на палку, но и этот способ хождения оказался не приносящим пользу; та же ужасная боль чувствовалась во всей ступне! Вспомнив, как, бывало, проваливаясь в топком болоте, я выходил на более твердую почву, ползая на коленях, я попробовал было идти на встречу Фоме таким манером.
Но этот способ хождения нисколько не уменьшил боли в ступне, а только и на коленях идти было очень неловко, да к тому же очень медленно, и вот опять я тащился по болоту небольшими скачками, упираясь на палку и стараясь как можно легче дотрагиваться больною ногою до земли…
Шел, шел я по болоту таким калекой очень медленно; пот с меня катился градом и казалось мне тогда, что не будет конца этому противному (так думалось в те минуты) болоту и не виднеется мне вдали Фома с телегой…
Когда же я пришел на край болота к опушке леса, в которой между деревьями стоял Фома с телегой, и посмотрел на часы, то увидал, что было уже около половины первого: вот сколько времени я потратил, чтобы с большими остановками пройти по болоту не более двух верст!
Изнурительный недуг
Усевшись в телегу, я положил ногу на переднюю ее грядку так, чтобы больная ступня была на весу, и мы быстрою рысью поехали домой. Не более, как через полчаса я сидел у Матвея в избе. Сняв оба сапога и забинтовав больную ногу довольно крепко, я стал делать себе холодной водой примочки почти через каждые четверть часа…
Наступило обеденное время, но у меня не было ни малейшего желания съесть что-нибудь, а взамен этого ужасно хотелось пить, и вот я занялся чаепитием, и пил чай один стакан за другим, очень жалея, что не захватил с собою на охоту лимонов, — так мне хотелось выпить хотя один стакан чаю с лимоном, а еще лучше было бы, казалось мне, выпить стакан хорошего лимонада!..
Наступил вечер, а за ним тихая, светлая, теплая ночь… Кругом все затихло, успокоилось, а мне ни есть, ни спать не хочется, а только бы все пить и пить чего-нибудь холодного и кислого! И при этом какое-то странное равнодушие ко всему, что только есть на белом свете, кроме питья!..
ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ.
Н. Макаров, 1884 г.
