Воспоминания из охотничьей жизни

Я не знаю, есть ли что мучительней и невыносимо тяжелей болезни ног для охотника. В одном из своих чудных рассказов мой талантливый собрат по перу и по оружию Н. А. Вербицкий сказал: «Чиновника — геморрой, а охотника — ревматизм даже в могиле тревожат…». Что такое геморрой для чиновника — не знаю, не испытал, но что такое ревматизм для охотника, очень хорошо знаю.

Мне кажется, будь я не охотник, а «простой смертный», я бы много легче переносил эту боль: тогда одни бы ноги болели только, а не душа еще к тому же, как она болит у меня теперь… Да, предоставляю вам судить, господа, какова эта штука для нашего брата охотника, когда через комнату едва переползти можешь; когда при каждом неосторожном движении криком от боли кричишь; когда там, внутри, в костях ног, точно кто тебе десятки сверл запустил и вертит ими, вертит, не переставая, все сильней и сильней, надавливая на невыносимо болящие места; а тут тебя к тому же вон из комнаты на воздух тянет, да не на затхлый, прокопченный городской воздух, а туда, подальше, в согры густые, в боры старые, где даже и зимой, когда вся природа замирает на время, покрытая снежным покровом зимы, — так слышен смолистый запах вечно юной, зеленой сосны…

Растревоженный покой

Да, давно уж это началось! Я моложе был, сильнее страсти бушевали, когда в одно прекрасное утро ранней весны один из вызванных мною по следственному делу крестьян, зная, что я охотник, сказал мне, что он видел на лыве, проходя лугом, пять штук только что объявившихся кряковых.

Ну, казалось бы, что такого представляет из себя кряковая утка для охотника? Да пусть их в другое время года хоть тысячи сидят где-либо на озерке, когда я бекасов или дупелей постреливаю из-под стоек доброго пса… Да я даже и сотни шагов не сделаю в сторону, чтобы попробовать подобраться к ним! А тут на тебе: так и загорелось что-то там, внутри груди, от этого сообщения. Сам показания свидетельские записываешь, а тут перед глазами твоими лыва весенняя рисуется: еще неприглядна она, еще даже и намека нет на молодую, яркую траву, что, как зеленые иглы, лезет по берегам каждой лужицы; а зато там, посредине этой лывы, спокойно отражающей в себе куда-то плывущие облака, расселись только что появившиеся кряковые утки. Жадно полощутся они в воде, отыскивая себе корм; издали еще видно несколько красавцевселезней, окрашенных в свой брачный наряд…

Ну, до дел ли тут всяких!

Что-то очень скоро допросил я свидетелей, схватил ружье и, чуть не бегом, кинулся из дому. Быстро прошел я селом и вышел на луг, прилегающий к нему. Некрасив еще луг ранней весной: еще и снег-то не везде сошел и целыми глыбами лежит он там и здесь, разрыхленный, пожелтевший; земля — серая, неприглядная. Только и оживляют немного луг бесчисленные ручейки, весело журчащие и напоминающие, что уже прошла суровая зима и что скоро все зацветет, запоет, обновится молодой, яркой жизнью на этой пока мертвой пустыне.

Только я за село вышел, как меня сразу оглушили трели уже прилетевших жаворонков. Я несколько времени простоял неподвижно, жадно прислушиваясь к этой чудно-мелодичной первой весенней песне.

Небольшое болотце попалось мне на пути. Дай, думаю, зайду, погляжу, не сгоню ли первого бекаса. Не совсем еще оттаяло болото — только по ступню нога тонет в размягченную землю, — а внизу еще стоит лед и свободно сдерживает мою тяжесть.

С жалобным, ноющим криком сорвалась впереди меня пара чибисов и не проделала даже обычных своих вольтов в воздухе, даже и вскрикнула только раз один — а затем медленно, тяжело пролетевши шагов десять-пятнадцать, снова опустилась на болото. Видно, утомились сильно, бедные, во время своего долгого перелета… Я не стал тревожить их больше, вышел из болотца и пошел к протоке, около которой всегда бывало больше лыв, нежели где-либо в другом месте.

Первая охота

Вот недалеко и до протоки. Мне только пробраться тальником, что передо мною густо разросся, и я буду около нее.

Потихоньку пробираюсь я тальником, осторожно обходя талые места и зорко вглядываясь вперед сквозь кусты. Еще несколько десятков шагов сделал, как увидел на одной из небольших разлужин, почти у самой протоки, пару сидящих кряковых.

Так и затряслось все во мне: это были первые кряковые утки, виденные мною в эту только наступающую весну. Спокойно полощется утка среди разлужины, не думая ни о какой опасности; а вокруг нее, почти не приостанавливаясь ни на минуту и не сводя глаз со своей подруги, гордо плавает селезень, отливая на солнце своим ярким брачным оперением.

Мне немного остается пробраться за кустами вперед, а там и стрелять уже можно от того последнего куста. Положим, шагов шестьдесят смело от него до уток будет, но я давно знаю бой своего тяжелого «Новотны», знаю, что он выдаст и свалит четвертым номером утку и не на такое расстояние.

Вот я и у последнего куста. Медленно было стал подымать я к плечу ружье, но утки вдруг вспорхнули, должно быть, заметивши меня, и потянули на протоку. Быстро вскинул я на цель правого селезня и спустил курок. Грянул выстрел, и красавец-селезень, сбочивши, грузно упал в протоку. Я подошел к ней, еще покрытой льдом всюду, сколько глаз видел. Протока неширокая: всего шагов двадцать — самое широкое место на ней. Почти посредине протоки, ко мне ближе, лежал на льду убитый мною селезень. Ну, как бросить свою первую добычу в эту весну? Тут же вблизи стоял чей-то огороженный стог сена. Я подошел к нему, вытащил из остожья самую толстую жердь и потащил ее к берегу протоки. Даже заберег нигде не видно по протоке. Бил я жердью по льду, бил — не поддается даже нисколько — не то, чтобы проламываться! Сбросил я с себя ягдташ, патронташ, ружье положил тут же и, пробуя лед впереди себя жердью, осторожно пошел к селезню.

Чудесное спасение

Вот я и у него почти. Еще шаг, другой — и я достану его жердью и притяну к себе. Только что я жердь протянул, чтобы достать свою добычу, как вдруг что-то глухо треснуло по всей протоке, как мне показалось. Я даже и ахнуть не успел, как очутился по плечи в ледяной воде. Как случилось, что моя жердь очутилась опирающейся на края образовавшейся полыньи, и я опирался на нее, держась подмышками, я положительно не помню. Должно быть, во время этого слышанного мною треска чувство самосохранения подсказало мне отдернуть жердь от селезня и взять ее посредине руками. Полынья образовалась вдруг во всю ширину протоки, выбраться из нее мне нечего было и думать: хрупкий весенний лед ломался кусками от малейшего прикосновения. Я если и держался еще на поверхности, то только благодаря очень длинной жерди — длиной настолько, что аршина по два, если не больше, концов ее лежало на льду. А внизу подо мной глубина была страшная. Я хорошо знал это место, потому что не раз рыбачил здесь: это был омут аршин 12—15 глубиною, где всегда до Петрова дня я так удачно таскал крупных, шустрых окуней… А вокруг — ни жилья близко, ни одной души человеческой нет. Приходилось волей-неволей оканчивать счеты с жизнью: кричи не кричи — никто тебя не услышит.

Тихо плещет вода о края льда, а мне эти звуки Бог знает какими громкими кажутся — точно колокол погребальный гудит. Цепенеет все тело от холода нестерпимого; я и дрожать перестал, точно там, внутри меня, вся кровь застыла и нечему мерзнуть больше, нечему чувствовать эту плещущую ледяную воду…

Почти бессознательно я начал кричать, призывая на помощь. Мне так мучительно жить захотелось в это время; хоть бы день, час бы только один прожить мне еще, хотя бы с семьей только проститься и еще раз взглянуть на дорогие мне лица…

Я голос свой перестал слышать, да его уже и не было у меня: вместо крика одно только какое-то сипение выходило из моей груди. Сознание утрачивалось окончательно, как утрачивалось и представление о времени, сколько я пробыл в этом невыносимо мучительном положении.

Я уже совсем забываться стал, как что-то довольно сильно ударило меня по лицу. Жажда жизни, возможность спасения чрезмерными усилиями воли заставили меня открыть глаза: веревка лежала у меня на плече, свесившись концом в воду.

— Обвяжись, а то не удержишься еще! — крикнул мне чей-то голос позади.

Машинально я обвязался веревкой и выпустил из рук спасательную жердь. Ледяная вода на минуту покрыла меня с головой. Еще несколько мгновений, и я уже лежу на берегу протоки, и чувство беспредельной радости, чувство вдруг вернувшейся жизни заполняют меня всего. Мне не холодно даже; я не знаю, как передать то душевное состояние, которое я испытывал в те минуты; блаженство какое-то, точно отдых сладкий после непосильного утомления, охватило меня всего. Мне вдруг так спать захотелось: не двигаться бы только, глаза бы закрыть — а там будь что будет…

— Ишь, куды тебя, барин, забраться угораздило! — заговорил мой спаситель. — Точно младенец ты малый — не знаешь, что на вешний лед, как на бабу, надеяться нельзя! Проморозило же тебя, бедного!

Но я уже пришел в себя. Мне так холодно вдруг сразу стало, так и трясет меня всего, как в жестоком пароксизме лихорадки — зуб на зуб, как говорится, не попадает. Я даже и своего спасителя, крестьянина того же села, где была моя резиденция, узнал.

— Спасибо, что вызволил, Никита! — едва выговорил я, дрожа все сильней и сильней.

Никита, как я узнал после, совершенно случайно попал на место происшествия: как оказалось, огороженный стог, из которого я вытащил жердь, принадлежал ему, и он, боясь, что его унесет вешней водой, поехал, чтобы свезти понемногу свое сено.

Приехал я домой, принял все известные мне меры против последствий такого несвоевременного купанья. Жду день, другой, третий, что вот-вот обнаружится какая-либо лихая болезнь. Каждое утро, проснувшись, чуть не ощупываю себя — и представьте — ничего, ровно никаких последствий! Вот и неделя прошла, другая; ну, думаю, слава Богу, на этот раз благополучно с рук сошло! Ну-с, а месяца через четыре, в самый разгар осенней охоты, и скрутило меня. Да ведь как скрутило-то — через комнату пройти невмоготу!

Как-никак, а отлежался, вылечился я, да горе, что вылечился-то только на время. И вот с тех пор нет-нет, да и скрутит меня, с каждым разом все сильней, упорней, продолжительней. В настоящем году меня скрутило. И скрутило, как видно, очень надолго.

Зимний сон

Начало зимы дивное стоит: снег еще не велик, тепло — более 10—12 градусов пока не было, о буранах речи и в помине нет.

Через силу стрелял сегодня на садках — единственное доступное мне отчасти удовольствие в настоящем моем положении. Только что домой вернулся, пообедал и, охая, лег полежать со свежим номером журнала в руках, как вдруг звонок. Как-то всякому человеку рад бываешь, когда поневоле принужден дома сидеть и людей не видеть, с кем можно было бы поделиться мыслями.

Вошел один из моих товарищей по оружию.

— Есть картечь? — накинулся он прямо на меня, не здороваясь даже.

Что-то дрогнуло у меня внутри.

— Есть. А тебе зачем она понадобилась? — спросил я.

— Волков, брат, Американец (наш кружковый окладчик) целый табун затянул: от 12 до 15 штук, говорит! — оживленно ответил тот.

— Да, вот что! — мог только выговорить я. А у самого так и подступает что-то к горлу, грудь сдавило, дышать тяжело. Досадно на свою немочь, до слез досадно.

— Много тебе картечи нужно? — спросил я, стараясь говорить хладнокровно, а голос дрожит, так и срывается на каждом слове.

— Да, давай, хотя б зарядов на десяток; у меня от прошлой охоты зарядов шесть-семь, кажется, осталось!

Снабдил я приятеля картечью. Ушел он домой делать заряды, предвкушая в то же время наслаждение завтрашней волчьей охоты.

А я дома остался, опять в постель лег и книгу было опять в руки взял, да только и не разворачивал ее даже — из рук она у меня выпала. До чтения ли тут, когда перед глазами, не исчезая ни на минуту, отчетливо и ясно рисуется знакомая картина завтрашнего гона волков в шнуре. Тихо, неестественно тихо на номере, когда знаешь, что и вправо, и влево от тебя стоит по соседу. Мне даже видно обоих: левый молодцом стоит, не шелохнется, прижавшись за густым кустом, а зато правый легко может отпугать зверя, то и дело выглядывая то с одной, то с другой стороны старой сосны, за которой он примостился.

Точно в сказочном царстве, стоят старые великаны-сосны, покрытые хлопьями пушистого снега; не шелохнутся они своими зелеными ветвями, будто в дрему глубокую погружены… Разве изредка с одной из густых веток без всякой видимой причины сорвется ком пушистого снега и, разбиваясь об хвою на несколько отдельных кусков, производя тихое шуршание, мягко упадет на рыхлый, всю предыдущую ночь падавший снег. Ветерка ни малейшего; даже разноцветные лоскутки на шнуре не всколыхнутся ни разу. Подавляет меня эта гробовая тишь. Хоть бы гон скорее начался, хоть бы заяц, что ли, прошмыгнул, хоть бы звук какой, движение…

Я давно уже готов: снег на моем номере утоптан, густая сосенка, вершинки которой я срезал охотничьим ножом, служит мне хорошим прикрытием. Я, опустившись на одно колено, стою за ней без движения. Заряженное ружье со взведенными курками у меня в руках; в боковом кармане охотничьей куртки— пара запасных картечных патронов — все в порядке, одним словом, скорей бы только гон начинался…

Что-то дрогнуло далеко-далеко впереди: то ли вскрикнул кто, то ли о ствол дерева кто палкой ударил — не поймешь никак…

«Да ведь это гон, гон начался!» — соображаю я, когда до моего слуха начинают едва слышно доноситься дружные крики двух десятков голосов… Руки впились в приклад, глаза напряженно вглядываются в чащу…

«А что, как сразу все на мой номер пойдут?» — задаешь себе вопрос мысленно. И тут же успокаиваешь себя: «Только бы не пропустить их. А прорваться за шнур ни за что не дам, справлюсь!».

А тут, как нарочно, страшно устают глаза от постоянного напряжения, точно какой-то туман минутами застилает их, точно слезы от холода выступают на них и положительно мешают внимательно глядеть вперед. Еще прозеваешь, пожалуй! Быстро и, в то же время, осторожно протираешь глаза рукой и опять глядишь, глядишь, почти не моргая.

Все ясней и отчетливей гон, все ближе и ближе кричане. Я даже слышу явственно, как один из вожаков загона приказывает правому крылу идти ровнее и вслед за тем разражается неистовою бранью по адресу какого-то отстающего Семена.

Батюшки! Да неужели же волки ушли, неужели в сторону прорвались?.. Ведь уже совсем близко загон. Мне кажется, что еще несколько минут — и загонщики замелькают вон там между соснами.

«Ушли, наверное, ушли!», — думаю я, и больно, обидно мне вдруг делается.

Трах! — раскатился выстрел на правом крыле. А вот и второй прозвучал, почти сливаясь с первым. Вон и третий одиночный выстрел вскоре…

«Этот убит, наверное», — думаю я и жду, напряженно жду.

Я знаю, я уверен, что вот-вот сейчас, сию минуту волки будут на моем или на соседнем, влево от меня, номере: справа выстрелов не слышно больше, а значит, звери свернули с линии и кинулись обратно в загон. Но наши испытанные молодцы, стуковские кричане, я уверен, не дадут им прорваться и снова завернут их на линию.

Ага! Еще далеко пока впереди меня в загоне замелькали между стволами сосен два волчьих силуэта. А вот и третий, появившийся откуда-то, присоединился к ним. Мне их хорошо всех видно. Я вижу, как, надседаемые дружным гоном кричан, они пугливо бросаются несколькими прыжками то в одну, то в другую сторону, не зная, какое им выбрать более безопасное направление, куда спастись из этого охватывающего их кольца.

Далеко за волками показалась фигура одного из кричан. Как по команде, прилегли серые и затем сразу полным ходом кинулись между мною и левым моим соседом, ближе к моему номеру.

Я давно готов: ружье поднято к плечу, палец на спуске лежит. Но я жду, жду трепетно, напряженно, напуская их все ближе и ближе ко мне. Еще минута — и вон на той прогалине, сравнительно чистой, между кустами я стрелять буду. Передний больший волк уже давно у меня на цели… Как они идут быстро, однако!.. Грянул мой выстрел, и наповал убитый зверь, как мешок, свалился на снег. Будто вместе со звуком моего выстрела, остальная пара волков круто повернула вправо и кинулась гутой чащей. Я быстро повел ружьем за ними и, уже наудалую, пустил выстрел им вдогонку. Только ходу наддали серые, направляясь мимо номера моего соседа слева. Как-то сосед отличится? Я, не сводя глаз, слежу за все удаляющимися и удаляющимися волками. Щелкнул выстрел слева. Молодец сосед — еще одного свалил. Досадно: по другому только промазал. А мог, легко мог бы отличный дублет сделать — у него место почти совсем чистое, без кустов. Оставшийся волк кинулся дальше по линии; там еще два выстрела прогремели.

Охота кончена. Мы сходим с номеров и идем к лошадям. Следом за нами загонщики убитых волков тащат. И у охотников, и у загонщиков оживленные, радостные лица; какую чудную картину представляет из себя наша группа на этом ослепительно белом снежном фоне с рельефно вырисовывающимися на нем зелеными старыми соснами…

Мечта о весне

— Иди чай пить! — говорит мне жена из другой комнаты.

— Не хочу! — раздраженно отвечаю я ей.

Ну, до чаю ли мне тут, когда мне во сне или наяву — я и сам не знаю — только что грезилась эта дивная картина! Мне так досадно, что она своим зовом вернула меня из мира грез к действительности; вспугнула ее, мою грезу, и она, как дикая степная птица, вспорхнула и умчалась, умчалась неведомо куда и, быть может, уже не вернется ко мне более. Мне так жалко ее, жалко этой грезы; я дорого бы отдал, чтобы она снова прилетела ко мне, снова приняла бы формы пережитой действительности и, хотя ненадолго, сделала бы меня счастливым; хотя в мечтах вернула бы мое здоровье, мою прежнюю силу…

Ах, как мучительно болят ноги! Не знаешь, на что бы такое не решился, чтобы, хотя ненадолго, унять эту нестерпимую, ноющую боль.

И вспомнилась мне почему-то прошлая весна. Да, опять весна, новая весна, такая же пышная, такая же радостная и чарующая, как и прошлые весны моей жизни… Все та же обстановка ее: те же луга, покрытые изумрудной, только что появившейся зеленью; те же ярко белеющие стволы берез, начавших уже одеваться нежной, молодой листвой; те же песни жаворонка звонкие; те же крики ликующие и гомон птицы прилетной; тот же воздух, наполненный ароматами вешними…

Опять вся та же чудная картина, вся залитая животворными, ослепительно-яркими лучами солнца — все то же, что и прежде было, много-много лет тому назад. Все то же в природе, а мы… Те же ли мы, что и раньше были, такими ли мы остались?..

Да,— отвечу я, — все те же мы, что и прежде. И ни годам прожитым, ни пошлости людской, ни испытаниям и толчкам судьбы, ни жизни суровой, нас окружающей, — ничему не изменить нас! Мы все те же, что и прежде: так же обстоятельно действует весна на нас; так же, как и прежде, точно душой мы молодеем, услышав впервые песни и клики прилетной птицы; так же, как и прежде, забываем мы среди обновленной природы все дрязги, все житейские бури и счастливы мы, безмерно счастливы, что еще раз довелось дожить нам до новой весны, еще раз увидеть ее во всей красе и блеске…

Н.И.Яблонский, 1900 год

Оцените автора
www.oir.su
Добавить комментарий